Уже упоминаемый Виталий Мороз писал: «А ещё была у Хорева безмерно волнующая его сердце страсть: любовь и интерес к Сергею Есенину. Алексей Петрович при случае мог прочитать наизусть многое и от других поэтов. Но Есенин! Он ведь, как и Хорев, – из самых наших, рязанских! Знаю, что в очень дружной семье Хоревых, в стенах их уютной квартиры всегда царила атмосфера преклонения перед русским словом, его культ. И вот теперь, когда Алексея Петровича нет уже среди живых, в этом доме бережно, с соблюдением всех литературоведческих канонов подготовили к публикации его переписку, связанную с С.А. Есениным. Черновые записи с мыслями о поэте, малоизвестными сведениями о нём. Видишь, что сразу после войны Алексей Хорев при трёх маленьких звездочках на погонах с юношеским напором бомбардирует письмами тех, от кого это зависело, требуя переиздания Есенина. Пытается по-своему убедить всех, что для искалеченного войной поколения фронтовиков есенинское слово – бальзам, что разоренной стране оно нужно не меньше, чем хлеб, цемент и кирпич. Из журнала узнаю, что один из известных критиков тех лет, благословляя к печати толковую работу о Сергее Есенине, подкрепляет в рецензии свое мнение выдержками из письма молодого офицера Хорева, несущего службу где-то на Урале. Удивляюсь, сколь настойчиво капитан Хорев выясняет: действительно ли знаменитые «Персидские мотивы» его земляка родились, как утверждала довоенная энциклопедия, на земле Персии? Письмо долго гуляет по инстанциям. В конце концов, Алексей (отчество тогда из-за молодости можно было опустить) получает ответ, не вызывающий сомнений. Нет, не был Сергей Александрович Есенин в Иране, персидские мотивы ему навеял Азербайджан. И отвечал безвестному офицеру Советской Армии человек, в бакинской квартире которого Есенин жил, который лично присутствовал там, где принималось решение удержать поэта на своей земле: в Персии присмотр и уход за ним обеспечивать было некому. Хорев не только переписывался с теми, кто знал Есенина, исследовал его творчество, не только собирал в домашнюю библиотеку раритетные издания его поэзии, книги и статьи о нем, но и не раз встречался с Корнелием Люциановичем Зелинским – критиком, человеком, любившим, понимавшим и ценившим Есенина столь же искренне, как и Хорев».
Алексей Петрович, в силу опять же того обстоятельства, что принадлежал к последнему военному призыву, не отличался могучим здоровьем. Отрочество и юность провёл в голоде, холоде и нечеловеческих лишениях. В конце концов, он и умер в вагоне метро на пути из редакции домой. Выпивал поэтому на наших редакционных посиделках очень редко и очень мало. И вдруг однажды приходит ко мне в отдел с бутылкой водки! Надо ли говорить, сколь я был удивлен, если не сказать ошарашен. Хоть, как говорится, я и набивался к нему в друзья, но о субординации ведь никогда не забывал и запанибратства себе не позволял.
- У меня с тобой деловой разговор будет, – сказал Петрович. – А какой же деловой разговор без бутылки. Так вот, хочу взять тебя в мой отдел. Что думаешь по этому поводу?
Честное слово, у меня вообще ступор наступил. Тут непременно следует подчеркнуть, что отдел очерка и публицистики, который к тому времени редактировал Хорев, считался, и не без оснований, самым элитным, самым звёздным отделом для «небожителей». Достаточно сказать, что его сотрудники могли вообще на службу не являться. Приходили они в редакцию лишь для того, чтобы сдать свои «нетленки» в печать, получить жалование и гонорар или на обще редакционные мероприятия. В отдел брали только лучших из лучших редакционных перьев, каковым, объективно, я не являлся, не смотря даже на некоторые спесь и гонор, к тому времени уже мною приобретенные. Однако, не до такой же степени, чтобы не понимать: не дорос я до хоревской компании. С другой стороны, такие предложения дважды не делаются, и если я им не воспользуюсь, то потом всю жизнь буду локти кусать. Но ведь еще хуже: назваться груздем, полезть в хоревский кузов, а потом всем продемонстрировать свою немощь и быть с позором изгнанным. Такого я не перенесу. Короче, я ответил Хореву, что хоть мне до чрезвычайности приятно и лестно его предложение, но я объективно еще не чувствую в себе сил принять такую честь.
Плеснув в стаканы по чуть-чуть водки (и больше, кстати, не наливал), Алексей Петрович сказал:
- Давно к тебе приглядываюсь и, мне казалось, что хорошо тебя изучил. Полагал, что сходу, не раздумывая, согласишься. А оно вон как обернулось. Уважаю...
Дальше он продолжал говорить обо мне очень тепло и по-доброму. Если бы в тот же вечер я даже не записал его слов в свой дневник, то всё равно никогда бы их не забыл, потому что, честно говоря, никогда не рассчитывал их услышать из уст такого человека. И, видит Бог, привел бы их в этих заметках, если бы Алексей Петрович был жив. Но его, представителя последнего военного призыва, уже нет с нами почти два десятилетия.