Научно-исследовательский институт, куда Таню четыре года тому назад приняли старшим инженером в лабораторию технико-экономических обоснований, находился поблизости от Сокольников, в тупике между Яузой и старым кладбищем, где давным-давно: никого не хоронили, и занимал обширную территорию, обильно поросшую деревьями и кустарниками. Ее стол стоял у самого окна, и сквозь зеленовато-желтую листву Таня видела утопавший в зарослях сирени деревянный домик дачного типа, занятый бухгалтерией, здравпунктом и отделом снабжения, пустынные аллеи среди чинных, аккуратно подстриженных газонов, а в отдалении — многоэтажные махины корпусов из бетона и стекла, в которых размещались экспериментальные отделы, дирекция, общественные организации и громадная библиотека. Там, по ее представлению, вовсю кипела насыщенная событиями жизнь, раздвигались границы познания и совершались открытия, тогда как здесь, в группе нормирования сырьевых ресурсов, все или почти все наглухо затянулось тиной дремливого равнодушия, отчего временами травило совесть и так угнетало психику, что хотелось завыть по-волчьи. В самом деле, почему одни люди работают напряженно и продуктивно, принося пользу и, вдобавок к денежному вознаграждению, получая моральное удовлетворение от своего труда, в то время как другие, внешне неотличимые от первых и, кстати говоря, втрое или вчетверо менее загруженные, усматривают в работе только ярмо или тачку, к которой прикованы цепью нужды и зависимости? Что тому виной — их нерадивость и безынициативность или же отсутствие надлежащего руководства? А может быть, все вместе? Что делала их группа за все годы тягучего существования? Зимой, с февраля по март, они сводят отчетность по расходу сырья и материалов, поступающую с двадцати трех заводов подотрасли, затем, после месячного перерыва, обобщают и готовят к утверждению в министерстве предложения тех же заводов по нормам на будущий год, а с августа по январь включительно свистят в кулак, дружно делая вид, будто без устали, в поте лица анализируют динамику экономии сырьевых ресурсов, чему, по правде, грош цена в базарный день. Однако, как ни странно, никому от этого ни жарко, ни холодно: их шеф, начальник лаборатории ТЭО Шкапин, не интересуется ничем, кроме завершения своей докторской диссертации, а заведующий группой Левка Тананаев нахально трубит на всех перекрестках, что им, дескать, невмоготу, и требует дополнительную штатную единицу. Неужели так же будет и дальше?
Таня отвернулась от окна и перевела взгляд на сослуживцев. В противоположном углу комнаты низко склонился над газетой Гриша Добкин, сутулый, долговязый, застенчивый и чрезвычайно близорукий холостяк сорока пяти лет от роду; ближе к двери, на равном расстоянии от Тани и Гриши, флегматичный толстяк Юшин чинил чей-то настольный вентилятор, фальшиво напевая популярный мотив из кинофильма «Семнадцать мгновений весны», а остальные четверо трудились на овощной базе, где осенью каждый сотрудник их лаборатории должен был отработать не менее пятнадцати смен, если, конечно, не полностью утратил стыд и совесть. Сама Таня, прямо скажем, занималась складированием, переборкой и расфасовкой сельскохозяйственной продукции без малейшего энтузиазма, но понимала, что это нужно, и шла туда без уговоров, а Юшин считал физический труд ниже своего достоинства, симулировал радикулит и, страхуясь от нападок въедливого Тананаева, запасся медицинской справкой, запрещавшей поднимать любые грузы тяжелее авторучки. Именно поэтому Таня смерила Юшина презрительным взглядом, вложив в него всю ненависть, на какую была способна, и тотчас отвела глаза, чтобы окончательно не испортить и без того сумрачное настроение.