Она провела на базе две субботы и два воскресенья подряд, была там вчера и собиралась пойти завтра вечером, имея на то достаточно вескую причину: за выход в вечернюю смену полагался один отгул, а за труд в нерабочие дни — два отгула, благодаря чему у нее появлялась возможность наряду с летним отпуском отдохнуть три-четыре недели зимой или весной, а ради этого, по ее мнению, стоило мерзнуть в сырых подвалах овощехранилища, мокнуть под дождем на разгрузке вагонов, портить себе руки и даже нервы. Ведь подчас там бывало всякое. Вчера, например, попалась на редкость отвратная кладовщица — наглая и жирная бабища, которая ругалась не хуже биндюжника, а в обеденный перерыв нарочно закрыла на ключ решетчатую дверь, заставив их сидеть взаперти, точно арестантов. Зато в январе Таня провела школьные каникулы с дочкой Иринкой в Рузе, вдоволь покаталась на лыжах и напропалую повеселилась в Доме творчества театральных деятелей, а Майские праздники и еще неделю после их окончания она пробыла в Сочи, рядом с Гурамом… Господи, когда это имя перестанет неотвязно преследовать ее?
Таня непроизвольно тряхнула головой, а затем достала из сумки пачку сигарет «Ява» в мягкой упаковке, коробок спичек и вышла покурить. В полутемном и тесноватом коридорчике она присела на краешек стула, закурила и огляделась по сторонам, тщетно пытаясь отвлечься от воспоминаний. Рядом с дверью висел ярко-красный огнетушитель, а вплотную к нему — поясной портрет Дмитрия Ивановича Менделеева, в 1904 году гравированный академиком М. В. Рундальцовым по фотографии Ф. И. Блумбаха. Когда-то он наверняка был замечательным произведением искусства и, судя по всему, занимал достойное место, но за три четверти века массивная рама покоробилась и перекосилась, а картон немилосердно изгадили мухи, отчего поверхность портрета стала янтарно-желтой и рыхлой. Немного правее изображения автора периодической системы элементов на стену наклеили донельзя аляповатый плакат, призывающий всех трудящихся страховать принадлежащие им автомашины, мотоциклы, аэросани, катера и яхты, а под плакатом в качестве подставки для пепельницы установили колченогий однотумбовый стол, покрытый некогда зеленым, а теперь порыжевшим от времени и испещренным чернильными кляксами сукном. Других сколько-нибудь заслуживающих внимания предметов в коридорчике не водилось.
Таня отвернулась, чтобы не видеть этого убожества, и тотчас представила себе Гурама, его проницательные, доверчивые и отчасти насмешливые глаза с девичьими ресницами, тонкую черточку угольно-черных усов над белозубым ртом и, конечно, улыбку. Его улыбка была настолько обезоруживающей, что ей, кажется, невозможно противостоять… Гурам — единственное светлое за все три года, прошедшие с тех пор, как она, буквально до остервенения издерганная скандалами, решительно выставила за дверь Женьку Корсакова. Где ты сейчас, Гурам?
Они познакомились в день его приезда, 4 марта, стоя в очереди за билетами в театр «Современник». Все началось с шутки Гурама, а затем, слово за слово, Таня узнала, что ему тридцать девять лет и что он командирован в Москву ровно на месяц в один из ныне многочисленных институтов повышения квалификации. В тот же вечер он повез ее в загородный ресторан «Иверия», что на Минском шоссе, на следующий день они обедали в «Берлине», а потом… потом практически не расставались, проводя вместе все свободное время. По профессии Гурам оказался строителем, по должности — главным инженером проектной организации с ужасно длинным и труднопроизносимым названием, по складу ума — ироничным и при всем том бесхитростным, а по натуре — щедрым и необыкновенно добрым. Сперва Таня не поняла, чем Гурам покорил ее, но произошло это мгновенно, помимо воли и сознания и именно таким образом, что ей сразу же стало ясно: иначе, собственно говоря, и быть не могло! Однако яркая вспышка чувства не ослепила Таню, и если в «Иверии», где было шумно, забавно и — к чему скрывать? — чертовски приятно, она как-то вдруг разгулялась, чуть ли не до упаду танцевала с Гурамом и, в сущности, особенно к нему не приглядывалась, то уже назавтра, в «Берлине», смотрела за ним во все глаза и подметила кое-что важное.
Как только их посадили за с гол, Гурам вежливо, на равных поздоровался с пожилым официантом, выяснил его имя и отчество, представился сам и попросил подать им все лучшее. Он не пожелал пить трехзвездочный армянский коньяк, который прежние Танины знакомые считали верхом блаженства, и с виноватой улыбкой спросил: «Неужели в таком фешенебельном ресторане не найдется хотя бы одной бутылочки марочного грузинского коньяка?» Им моментально принесли «Энисели», и он остался доволен. Точно так же было и со всем остальным.