Таня молча надела любимую юбку, чуточку припудрила нос и в расстроенных чувствах спустилась вниз. Что за наваждение, убеждала она себя, стоит ли портить кровь из-за тряпок и характера этой Иды? Да пропади она пропадом!
— Что случилось, Танечка? — озабоченно спросил Гурам, сразу же заметивший ее дурное настроение. — Пусть ослепнет тот, кто тебя обидел!
— Гурами, милый, я не хочу жить бок о бок с этой противной Идой, — жарко зашептала Таня. — Умоляю тебя, сделай так, чтобы ее убрали куда-нибудь подальше.
— Это проще простого! — успокоил ее Гурам. — Клянусь хлебом, ты будешь жить только со мной! Я устрою тебя как сосед?
— О чем ты спрашиваешь? — Таня обрадованно стукнула его кулачком в грудь. — Но как ты это сделаешь?
— Все давным-давно продумано! — Гурам ухмыльнулся. — Твое вселение в один номер с Идой — всего лишь инсценировка, рассчитанная на то, чтобы ввести в заблуждение противника — администрацию гостиницы. К ночи, когда мы вернемся из ресторана и якобы уляжемся спать, у них притупится бдительность, после чего Ираклий и я осуществим длинную рокировку.
— Но это на сегодняшнюю ночь… — разочарованно протянула Таня. — А как же дальше? Ведь ты обещал, что мы будем в Сочи одиннадцать дней.
— Дальше еще проще, — заверил Гурам и объяснил ей свой план. В его номере официально проживают Ираклий Цанава и Гурам Гогичайшвили, а в ее номере — Таня Корсакова и Ида Зингер. Подробные данные о каждом постояльце есть только внизу, у администратора, а на этажах известны лишь их фамилии. Утром, после смены дежурных, он, Гурам, возьмет себе фамилию Зингер, а Ида автоматически превратится в Цанаву или, если ей очень захочется, даже в Гогичайшвили. А через три дня та дежурная по этажу, которая их вселяла, или забудет, кто с кем живет, или ей помогут забыть, бодро закончил Гурам.
И начался длинный, упоительный, ни с чем не сравнимый праздник, где буквально все действительно было к их услугам. Если они обедали в «Приморской», то ужинали в «Камелии»; если днем забирались в «Москву», то вечером перекочевывали в «Лазурный» или в «Катюшу», а если не хотели рано обедать, то к пяти часам отправлялись в «Кавказский аул» и развлекались там до поздней ночи. А однажды, когда Тане и Тине осточертели рестораны, они на двух машинах поднялись на Орлиные скалы, и Гурам приготовил на углях потрясающий шашлык по-карски. У него в машине был вмонтирован стереомагнитофон, и после шашлыков с коньяком и шампанским они танцевали почти до изнеможения.
Им повезло с погодой, и утренние часы на интуристовском пляже, по мнению Тани, были поистине верхом блаженства. Она вполглаза дремала на надувном матрасе, нежась под солнечными лучами и возмещая нехватку сна, ближе к полудню, восстановив силы и ощутив желание размяться, с азартом играла в пинг-понг в паре с Гурамом против Тины и Тенгиза, а затем принимала душ и, в то время как их кавалеры удалялись в бар, чтобы не спеша выпить по коктейлю, шутливо пикировалась с Тиной, обнаружив в ней интересную и на диво ироничную собеседницу, знавшую цену меткому и вовремя сказанному слову. Положа руку на сердце, Таня нигде не чувствовала себя так раскованно, как на пляже, где ее купальник ничуть не уступал тем, что были на других женщинах, а стройное, покрывшееся легким загаром тело, судя по вязким взглядам мужчин всех возрастов, приманивало наметанный глаз куда чаще и устойчивее, чем бело-розовые окорока увешанных золотом и бриллиантами толстух, до отказа запрудивших сочинские гостиницы. Вечером же более чем скромная экипировка вынуждала не чуждую мнительности Таню мучительно краснеть и ежиться, поскольку на фоне блистательно одетых Тины и Иды она, как ей казалось, производила впечатление этакой замарашки, бог знает каким образом затесавшейся в привилегированную среду. Несомненный и разносторонний приоритет Тины ни в коей мере не угнетал Таниного самолюбия, тогда как вызывающе бесцеремонные манеры одесситки, нарочито подчеркивавшей громадную разницу в их возможностях, раздражали, бесили. Тина — пианистка, дипломант международных конкурсов, у нее, в конце концов, есть завоеванное талантом и трудом право выделяться, а что за душой у конопатой Иды, кроме спеси, денег и непомерных претензий на светскость? Гурам, как мог, успокаивал Таню, но все было без толку, пока он мельком не обмолвился о том, что Ида — всего-навсего рядовая фарцовщица. У Тани словно гора с плеч свалилась — уж кому-кому, а всяким спекулянткам и воровкам она ни при каких обстоятельствах завидовать не станет, чем бы те себя ни тешили, как бы ни украшали и в сколь обалденных нарядах ни щеголяли!