— Слушаю вас, Константин Константинович. — С этими словами Таня послушно присела на стул, продолжая думать о том, кого же включать в тот список.
— Видите ли, Татьяна Владимировна, наш коллектив стоит на пороге радикальных перемен преобразовательного характера. Я имею в виду не всю лабораторию, а лишь вашу группу нормирования. — Тут в тоне шефа отчетливо зазвучали заискивающие нотки, заставившие Таню насторожиться. — Так вы уж не сочтите за труд посвятить меня в то, что — хе-хе! — с известной натяжкой можно назвать общественным мнением. Как, например, реагирует Тананаев?
— Сегодня Лева на базе, а вчера… — Таня осеклась. — О каких переменах вы говорите?
— А вчера? — эхом отозвался Шкапин, игнорируя ее вопрос. — Что было вчера? Поверьте мне на слово, это очень и очень важно.
— Ничего не было.
— Нет-нет, вы, пожалуйста, договаривайте, — настаивал Шкапин. — По ряду соображений мне желательно знать, как вел себя Тананаев и что болтал относительно… Вы, надо полагать, уже в курсе дела?
— Вы о чем? Ни я, ни Лева, ни все наши ровным счетом…
— …ничего не слышали? — договорил за нее Шкапин и радостно потер ладони. — Превосходно, поистине превосходно!
— А что, собственно, ожидается? — Таня догадалась, что шеф затеял разговор вовсе не затем, чтобы поделиться с ней важной новостью, а с единственной целью — аккуратно разнюхать, что известно низам, и повторила вопрос в расчете на его словоохотливость, граничащую с краснобайством.
— Завтра в десять ноль-ноль я созову экономическую секцию научно-технического совета и оглашу чрезвычайно важное решение дирекции. По согласованию с министерством ваша группа преобразуется в сектор, ее, так сказать, научный потенциал возрастет, и, наконец… Впрочем, будет лучше, если вы запасетесь терпением. — Шкапин многозначительно повел глазами из стороны в сторону, давая понять, что и у стен есть уши. — Не скрою от вас, Татьяна Владимировна, я опасаюсь инсинуаций Тананаева.
— Кажется, завтра Лева прямо из дому поедет в военкомат, — вслух подумала Таня. — Ему прислали повестку.
— Превосходно! Вы не представляете себе, как я доволен этим известием. — Шкапин пригладил остатки волос, кое-как прикрывавших обширную лысину, и без всякой связи с предыдущим спросил: — Что поделывает «Падший ангел»?
— Чинит вентилятор, — бесстрастно ответила Таня.
— Вот до чего нас доводит доброта и доверчивость! — сокрушенно вымолвил Шкапин. Он со злостью причмокнул губами и, повернув голову к окну, вперил взор в хмурое небо. Не иначе как черт его дернул протянуть руку помощи «Падшему ангелу», будь он трижды неладен! Надо же было так вляпаться! Ни за что ни про что нарвался на неприятности, да еще какие… Шкапин припомнил последний разговор с директором института и, начисто забыв о профорге Корсаковой, протяжно застонал.
«Падшим ангелом» он, Шкапин, окрестил Федора Юрьевича Юшина, ибо тот вплоть до лета прошлого года занимал весьма ответственную должность начальника отдела в одном из управлений их министерства. Устроившись туда в организационный период, когда аппарат комплектовался в спешке, без тщательной проверки деловых и моральных качеств претендентов на вакантные посты, и, благодаря феноменальному везению, получив в подчинение десяток толковых и работящих сотрудниц, вполне удовлетворенных тем, что их начальник не мелочен, не въедлив и не склонен к наушничеству, Юшин успешно акклиматизировался, был если не на хорошем, то, во всяком случае, на пристойном счету у руководства, и окажись он чуть-чуть похитрее, продержался бы в министерстве неопределенно долгий срок, но его форменным образом погубили простодушие и, как это ни парадоксально на первый взгляд, отменная чистоплотность. Дело в том, что сорокалетний Федор Юрьевич по праву относился к числу выдающихся знатоков банного ритуала и повадился дважды в неделю — по вторникам и четвергам — ходить в Сандуны, используя для этого рабочие часы и притом не только не скрывая, а напротив — активно пропагандируя свое хобби среди сослуживцев адекватного ему ранга. Словом, до поры до времени все было, как говорят, шито-крыто, а затем с неба грянул гром: представители службы, ведающей подбором, расстановкой и воспитанием кадров, средь бела дня взяли благоухавшего березовым веником и чистого, точно слеза новорожденного, Юшина, что называется, с поличным, когда он, сидючи под простынкой, принимал «стопаря», и, невзирая на мольбы и клятвенные заверения, что «бес попутал» и что «подобное больше не повторится», после непродолжительного разбирательства уволили без шума, по собственному желанию. Подумать только, вместо того, чтобы проштамповать Юшина как злостного прогульщика, они, видите ли, не нашли ничего лучшего, чем навязать этого охламона на его, Шкапина, ни в чем не повинную голову! Ну не свинство ли это?