Таня внимательно выслушала его речь и лишь после этого несмело спросила о том, что же прислал Гурам?
— Хороший подарок, — интригующе ответил Вашапидзе. — Прямо скажу тебе — царский подарок. Будешь довольна!
— А все-таки? — От нетерпения Таня подалась вперед.
— Не спеши, всему свое время.
Когда им подали коньяк и холодные закуски, по настоянию Вашапидзе они первым долгом выпили за приятное знакомство.
— Танечка, очень прошу, не зови меня Дмитрий Мелитонович, — невнятно произнес он, пережевывая лобио. — Друзья зовут меня Мито. А бедная мамочка, царство ей небесное, называла Митошенькой. Выбирай, что тебе по душе? Я чувствую, что мы поблизимся и станем совсем свои люди.
— Скажите, Дмитрий Мелитонович, вы близкий друг Гурама? — поинтересовалась Таня.
— Если честно, то не друг, а знакомый, — проскрипел Вашапидзе, заново наполняя рюмки. — А если совсем честно, то не просто знакомый, а старший брат его директора — Зураба Мелитоновича. А Зураб и Гурам — не разлей вода, друг без друга шагу не ступят. Но дело даже не в этом. Гурам Гогичайшвили — грузин, и я, Мито Вашапидзе, тоже грузин. Значит, между собой мы близкие люди, можно сказать, одна кровь. Оба дети солнечной Грузии, за которую мы сейчас выпьем!
Таня припомнила рассказы Гурама о некоторых особенностях мышления и поведения типичных представителей основных этнографических групп, населяющих Грузию, и спросила у Вашапидзе, откуда он родом?
— Из Кахетии! — с гордостью сообщил Дмитрий Мелитонович и важно расправил плечи. — Я — чистокровный кахетинец. Мой отец из Ахметы, а мамочка — гурджаанская. А что?
Сославшись на Гурама, Таня завела разговор о беспредельном радушии имеретинцев, о суровой замкнутости сванов, о коммерческих способностях мингрелов, о медлительности рачинцев и о блистательном остроумии карталинцев, но Вашапидзе прервал ее на полуслове и безапелляционно проскрипел:
— Ерунда! Чтоб ты знала, настоящие грузины — только кахетинцы, чьи предки вышли из Алазанской долины.
Он дернул носом и беспокойно зашевелил усами, напомнив Тане таракана. Еще раньше она заметила, что у него тупые пальцы с плоскими, неопрятно отросшими ногтями, и это не могло не вызвать брезгливого ощущения. К тому же он без конца произносил напыщенные тосты, но сам почти ничего не пил. От ее внимания не укрылось, что он, стараясь действовать незаметно, раз за разом выплескивал под стол «Варцихе», который только что расхваливал на все лады за исключительный вкус и тончайший аромат. В итоге ей стало не по себе; она решительно отказалась от цыпленка табака, не захотела пить кофе и упорно отмалчивалась, сосредоточившись на мыслях о посылке Гурама. В ней наверняка что-нибудь вроде чурчхелы, гранатов и инжира, но это не имеет никакого значения. Главное — это письмо Гурама. Скорей бы прочесть, что в нем написано.
Они вышли на улицу около девяти часов вечера. Вашапидзе остановился в гостинице «Минск» и пожелал ехать туда на машине. Усаживаясь в такси, он назвал адрес, и Таня увидела, что водитель недоуменно пожимает плечами.
— Не переживай, кацо, я тебя отблагодарю, — проскрипел Вашапидзе и подмигнул Тане. — Если на счетчике будет сорок копеек, я дам тебе шестьдесят.
В номере гостиницы Вашапидзе прежде всего снял с головы широченную кепку, а затем попытался поцеловать Таню.
Таня вывернулась и резко сказала:
— Дмитрий Мелитонович, передайте мне то, что прислал Гурам, и я немедленно отправлюсь домой.
— Девочка, брось философничать! — со злостью выкрикнул Вашапидзе. — Зачем строишь из себя… это… как это? сама знаешь что! Меня он тебе послал, понимаешь, меня!
Кровь бросилась в Танину голову, и она в гневе воскликнула:
— Вы… Как вы смеете так грязно врать?
— Я, Дмитрий Вашапидзе, смею врать? — Он дернул носом и выпучил глаза. — Да я никогда не вру!
И он, не особенно затрудняясь в выборе выражений, выложил Тане то, от чего она остолбенела, а ее руки бессильно повисли вдоль тела. Вашапидзе начал с перечисления полученных ею подарков, точно называя суммы, потраченные Гурамом, а в заключение привел такие подробности, касающиеся привычек и темперамента Тани, что она буквально опешила от навалившихся на нее отчаяния, стыда, ужаса и презрения ко всем на свете, включая самое себя.