— Какой мне расчет врать? — с обидой спросил Юшин и, увидев Таню, почтительно сказал: — Наше вам, Татьяна Владимировна!
Тананаев отреагировал на ее появление сухим кивком, а Добкин склонил голову в глубоком поклоне и с едва заметной иронией поддел Юшина:
— Федог Юг’ьевич, вы манкиг’уете: овощной базой по мотивам хг’онического г’адикулита, а тут запг’осто поднимаете тяжести и устанавливать г’еког’ды по ског’остной выносливости. Пг’остите, не вег’ю.
— Чудной ты, Добкин! — Юшин сокрушенно покачал головой. — Старей меня годами, а чистое дитя, пустяшных вещей не понимаешь. Заладил: база, база. Да гори она синим огнем, твоя база! Мы на пару с сынком на горбе на своем ту антоновку перли от братана с Хотьково не для шутки ради, а для нашего семейного интереса. Мы днями капусту солим, а антоновское яблочко там ух как к месту! Зимой, бывает, придешь из баньки, примешь стопаря, заешь капусткой хрустящей с тем самым яблочком, и — ё моё! — душа горит. Разве ты способный все это понять, Добкин?
Юшин махнул рукой и громко рассмеялся, а хмурый Тананаев с презрением покосился на него, потушил окурок и сказал Тане:
— Вот, полюбуйся! Раздулся и с утра всех нас поучает. Мы, мол, безмозглые дурни, а он великий умник и никому не позволит сесть на себя верхом.
— Небось завидуешь мне, Левик? — беззлобно спросил Юшин.
— Еще чего! Не надейся! — отрубил Тананаев и вприпрыжку спустился вниз.
Таня достала из сумки пачку «Явы».
— Левик тоже меня не понимает… — Юшин предупредительно поднес Тане зажженную спичку. — Пропылился я в вашем дохлом заведении, Татьяна Владимировна. Тесно мне у вас, развернуться негде. Я, понятное дело, кажный божий день держу кукиш в кармане. Ишь чего захотели, заразы, чтоб я с моим-то опытом руководящей работы заделался рядовым исполнителем. На-кось, выкуси! Я еще потружуся на высоких горизонтах!
Напыщенные сентенции Юшина напомнили Тане о поручении шефа, и она решила, что сейчас самое время припугнуть «Падшего ангела». Но прежде она обратилась к Добкину и негромко спросила:
— Гриша, а где наш новый босс?
— Наг’цисс Тимофеевич сказал, что по г’екомендации Константина Константиновича он намег’ен посвятить весь сегодняшний день ознакомлению с нашей библиотекой.
— Гы-гы-гы! — захохотал Юшин, растягивая губастый рот. — Ну, Добкин, ты даешь. Шкапин, скотина мохнатая, сунул вам в начальники недоноска, чтобы ублажить ихнего родича, доктора каких-то наук, а ты — гы-гы-гы! — стелешься перед ними. Константин Константинович, Нарцисс Тимофеевич. А по мне они — тьфу, плюнуть и растереть!
— Что вы подразумеваете, Федог Юг’ьевич? — осторожно осведомился Добкин.
— А то, дурья твоя башка, что Шкапин шельмует, а ты — ё моё! — разинул варежку! Гы-гы-гы!
То ли Добкин обиделся на Юшина, то ли убоялся обсуждать скользкую тему, но факт остается фактом — он вздрогнул всем телом и со словами: «Пог’а закг’ывагь фог’точку!» — тотчас скрылся за дверью, что вполне устраивало Таню.
— Аж поджилки затряслися! — заметил Юшин, провожая Добкина презрительным взглядом. — А еще значится мужиком. Тьфу!
— Я слышала, что в один из ближайших дней вас вызовут на аттестационную комиссию, — как бы между прочим сказала Таня. — По-моему, назревают грозные события.
— Ишь чего захотели, заразы! — Лицо Юшина разом посуровело.
— У дирекции есть мнение понизить вас в должности, — с нажимом добавила Таня.
— Шкапин шурует, не иначе. На-кось, выкуси! — Толстые пальцы Юшина сложились в фигу, которую он почему-то поднес к портрету Менделеева. — Измором меня не возьмешь, не на того напали!
— Что же вы собираетесь делать? — поинтересовалась Таня.
— А ничего, — глухо отозвался Юшин. — Не пойду на комиссию — вот и весь сказ.
— Как же? Ведь существует какой-то порядок, дисциплина.
— Да гори она синим огнем, ваша дисциплина! — Он с видом заговорщика склонился к Тане и перешел на шепот: — Возьму больничный — вот и всего делов! Чем хорош радикулит? Нипочем не установишь, когда болит, а когда — нет.
Таня отстранилась от Юшина, с недоверием замечая, как к чувству отвращения, которое она испытывала с самого начала разговора, примешивается ощущение внутренней силы, исходившей от «Падшего ангела». Не настолько он примитивен и бесхитростен, как старается казаться, — прозревая, подумала она. Посмотришь на него — он, что называется, валенок валенком, а копнешь поглубже…
— Не-эт, дешево я не дамся! — с угрозой в голосе продолжал Юшин, будто читая Танины мысли. — Ишь чего захотели — замарать мне послужной список. Кишка тонка! Они меня еще узнают! Да я сам так проучу Шкапина, что он век помнить будет!