В коридоре Шурыгин угостил Таню «Опалом», несколько раз глубоко затянулся, а затем вкрадчиво произнес:
— Татьяна Владимировна, я вас очень уважаю. С какой же стати нам ссориться? А ведь вы того… вынуждаете меня к этому. Посудите сами, кому это на пользу? Вам ли не знать, что есть главное в нашей работе? Слаженность и сознательная исполнительность. Хочу поставить вам в пример Григория Ефимовича Добкина, который без препирательств, по-деловому взялся за составление картотеки расхода горюче-смазочных материалов и за короткий период времени выполнил громадный объем…
Далее Шурыгин собирался доверительно упомянуть о том, что сам Константин Константинович рекомендовал Таню как образцового сотрудника и что при добросовестном отношении к своим служебным обязанностям Таня могла бы рассчитывать на должность второго заместителя заведующего сектором, но вышедший в коридор Тананаев спутал ему все карты.
— О чем это вы воркуете? — бесцеремонно спросил Тананаев. — А? Нарциссик, предупреждаю тебя, не пытайся клеить Татьяну.
— Лев, как ты можешь? — возмутился Шурыгин. — Мы беседовали о работе сектора!
— Ах, о работе? — У Тананаева сузились глаза. — Шепотом?
— Лева, Нарцисс Тимофеевич сказал правду, — вступилась Таня.
— Ой ли? Что-то не верится.
— Тем не менее это так. — Таня повернулась к Шурыгину и спросила: — Кажется, вы уже освоились на новом месте?
— В какой-то мере, — осторожно ответил Шурыгин. — А что?
— Хотелось бы знать, как и когда мы перераспределим наши обязанности? — Таня стряхнула пепел. — Надеюсь, это не секрет?
— В каком смысле? — У Шурыгина заалели уши.
— Какой участок работы вы намерены взять на себя? — упростила вопрос Таня.
— Моя задача — осуществлять общее руководство.
Еще месяц назад подобный вопрос показался бы Шурыгину каверзным, а сейчас он ответил без запинки, потому что в «Основах экономики и управления производством» было ясно сказано, что организаторские качества руководителя подразумевают умение не терять способности к управлению в непредвиденных ситуациях.
— Общее руководство? — насмешливо переспросила Таня. — Тогда все понятно.
Она в самом деле попыталась понять, что же представляет собой ее новый начальник, и поневоле пришла к неутешительным выводам. В их и без того излишне пеструю компанию затесался еще один трутень, который будет лишь надзирать над тем, как работают Тананаев, Добкин и сама Таня. Вот и весь «рост научного потенциала»! Таня вспомнила помпезную формулировку Шкапина и саркастически усмехнулась.
Шурыгин хотел мягко, по-товарищески объяснить Корсаковой, что основная обязанность руководителя заключается в умении эффективно использовать рядовых членов коллектива, а его трудовой вклад, как неоднократно подчеркивалось в учебном пособии, можно измерить только по конечным результатам работы подчиненного ему подразделения, но сейчас ее усмешка вывела его из равновесия. Он раздул ноздри, взъерепенился и повысил голос:
— Вы, Корсакова, того, много себе позволяете! Вы на что намекаете?
Таня демонстративно повернулась спиной к Шурыгину и лишь теперь заметила, что за время ее отсутствия на стене коридорчика появился новый плакат, на котором были изображены два черных пса, с жуткой свирепостью оскалившихся один на другого. А под собачьими мордами шел пояснительный текст: «Не уподобляйтесь!»
— Очень славные песики! — воскликнула Таня. — Лева, сделай одолжение, подскажи мне, кого они напоминают?
— Вы… Какое вы имеете право? — задыхаясь от гнева, возопил Шурыгин. — Ну, знаете… Этого я вам не прощу!
Он отшвырнул недокуренную сигарету и юркнул за дверь.
— Татьяна, а ты язва! — Тананаев схватился за живот, корчась от смеха. — Саданула ему прямо в сопатку. Песик! Надо же так!
— Лева, ты о чем? — не поняла Таня.
— Как, ты ничего не знаешь? Хотя да, тебя же не было! Так слушай и мотай на ус.
Тананаев был никудышным рассказчиком, ежеминутно сбивался с мысли, без конца перемежал свои слова приступами смеха, подолгу облизывал губы и вообще говорил так, будто рот у него набит горячими макаронами, однако Таня все же уяснила суть. Оказалось, что Шкапин, желая улучшить условия труда кандидата наук Н. Т. Шурыгина, дважды ходил на прием к заместителю директора по общим вопросам и слезно вымолил у него распоряжение очистить кладовку под лестницей, где с незапамятных времен хранились канцтовары. Замдиректора любил творить добрые дела и сам пришел вселять в кабинет нового хозяина, шутливо приговаривая, что по такому случаю у порядочных людей исстари заведено ставить магарыч. То ли замок у кладовки был не совсем исправен, то ли замдиректора взял не тот ключ, но так или иначе дверь долго не отпиралась, и в коридоре как бы невзначай завертелись любопытные, от которых Лева и узнал всю подноготную. Когда же упрямая дверь наконец поддалась, то все несказанно удивились: их взорам открылся крошечный закуток с наклонным потолком и подслеповатым окошком, похожий на теплую уборную в пригородном доме среднего достатка; для тождества там не хватало только унитаза или его деревянного собрата. Шкапин как-то странно взглянул на замдиректора, тот молча пожевал губами, а лицо Шурыгина заиграло красными пятнами: «Я в эту конуру не сяду! — завопил он, размахивая указательным пальцем в непосредственной близости к носу замдиректора. — Я вам не пес!» Если бы ту же самую филиппику произнес кто-нибудь другой, то в лаборатории его сочли бы остроумнейшим человеком, но Шурыгину вместо популярности она принесла плакат с черными кобелями, который намертво приклеил к стене какой-то неизвестный.