— И ты все это терпела? — От удивления Таня изменилась в лице. — Как же так?
В Таниной голове упорно не укладывалось, как обостренно самолюбивая, гордая и независимая по натуре Тина могла смириться с тем, что Тенгиз обманывал ее, и как этот малоразговорчивый и по сравнению с Тиной в общем-то заурядный человек сумел до такой степени поработить жену.
— Такова уж наша женская доля! — У Тины заблестели глаза. — Что мне оставалось? Унижать Тенгиза попреками — все равно что потерять его. А хранить семейный очаг — это удел женщины.
— Недавно я перечитывала Андрея Платонова, — задумчиво сказала Таня, заметив, что Тине трудно говорить. — В одном из его рассказов — точно не помню, в каком именно, — описан мальчуган, который ловил воробьев и сажал их в клетку. А воробьи ложились навзничь и умирали. В конце концов мальчик догадался, что они не как люди — не хотят мучиться. В самом деле, откуда в нас так развито терпение?
— Мы наделены способностью любить и ненавидеть. — Тина залпом допила шампанское. — Я безумно люблю Тенгиза. Когда в начале нашего знакомства он брал меня за руку, я теряла сознание от счастья. С тех пор прошло восемнадцать лет, но я по-прежнему… Знала бы ты, какой он! У нас творится что-то невообразимое, когда Тенгиз выступает с публичными лекциями по истории грузинского театра! В него влюбляются все девчонки. Танюша, у тебя найдется кофе?
— Сварить?
— Только покрепче.
За кофе они было заговорили о детях, но разговор пошел вяло, с натугой, и Таня, чувствуя, что многое осталось недосказанным, без всякой связи с предшествовавшей репликой Тины спросила:
— Значит, несмотря ни на что, ты все-таки счастлива?
— Счастлива? Не знаю… По-моему, наше счастье — это не состояние, а ощущение.
— Может быть, — выжидательно согласилась Таня.
— Я счастлива, когда удается выспаться, — говорила Тина, словно размышляя вслух, — когда Тенгиз улыбается мне, возвращаясь домой, когда нашего мальчика хвалят на родительских собраниях в школе. Если не провалюсь на концерте — тоже буду счастлива. А если Тенгиз с цветами встретит меня в Лило — тем более. Каждый человек должен найти себя, свое место в жизни. Мне кажется, что я нашла. В Тенгизе, в сыне, наконец в консерватории. А слезы, горести, отчаяние — без них никто не обходится.
— Ты нашла свое место, — тоскливо констатировала Таня, — а я — нет. Училась в Плехановке, воображая, что выбрала профессию по душе, а вышло наоборот. Потом возомнила, что мое настоящее призвание — быть любящей женой и матерью, и снова проскочила мимо. По правде сказать, мать из меня получилась никудышная. Боюсь, что при моем характере второе без первого невозможно. Иринка растет избалованной неряхой; я злюсь и без конца воюю с ней, зачастую срываясь с верного тона и поступая глупее глупого. Словом, куда ни кинь — всюду клин!
— Рано ты хоронишь себя, — спокойно возразила Тина. — Будет и у тебя праздник. Только надо уметь ждать.
— Мама без устали твердит то же самое, — с предельным разочарованием вымолвила Таня. — Сколько можно ждать? И чего, собственно, ждать?
И что бы ни говорила Тина, пытаясь переубедить Таню, она ничего не добилась.
Уходя, Тина дала ей пригласительный билет в концертный зал Института имени Гнесиных. Билет был на два лица, но Таня пошла одна. Она сидела в шестом ряду и вначале переживала за Тину, а позднее расслабилась, отдавшись течению мыслей, навеянных музыкой Листа. Тина играла раскованно, с полузакрытыми глазами, начисто отрешившись от публики, настроенной, кстати, весьма доброжелательно, и, как показалось Тане, стремилась теперь уже не словами, а интерпретацией мелодий продолжить тот разговор о счастье, которое рано или поздно приходит к каждому, кто этого достоин. «Только надо научиться терпеливо ждать и ни в коем случае понапрасну не тратить себя, размениваясь на мелочи, — послышалось Тане, когда Тина вдумчиво, с проникновенной задушевностью исполняла «Грезы любви». — И ждать не так, как ждут у разбитого корыта, а с уверенностью в завтрашнем дне, в том, что он непременно окажется счастливым…»
7
Два дня спустя Таня притаилась на своем рабочем месте, как мышка-норушка, и от нечего делать (придуманные Шурыгиным карточки были разлинованы в точном соответствии с образцом и демонстративно разложены на столе, но она заполняла их по три штуки в день, чтобы растянуть этот мартышкин труд до конца года) прилежно изучала рубрику «Знакомства» в рекламном приложении к вечерней газете «Ригас балсс», которое мама, надо полагать не без умысла, подбросила ей в качестве пищи для размышлений. Если не считать читанного в детстве «Дня мира» Горького и Кольцова, Таня нигде не встречалась с чем-либо подобным. Сперва она, читая между строк, со смесью сострадания и заурядного любопытства вникала в довольно-таки тривиальные неурядицы тех, кто, отчаявшись найти спутника жизни обычными путями, вынужденно прибегнул к помощи брачного объявления, а чуть позже, пытаясь постичь кое-какие закономерности, провела нечто вроде беглого социологического исследования. В итоге она установила, что из 47 призывов лиц, жаждущих «обрести верного, отзывчивого друга», «связать свою судьбу с добрым человеком, готовым разделить радости и невзгоды» или — менее вычурно — «познакомиться с целью создать прочную семью», лишь 5 принадлежали мужчинам, да и то поголовно пожилым. Что же до оставшихся 42-х, то, за вычетом 4-х, помещенных пенсионерками, почем зря именовавшими себя «хорошо сохранившимися», «мобильными», «жизнерадостными» и даже «спортивными», и одного-единственного, написанного двадцатилетней воспитательницей детского сада из Северного Казахстана, все они вышли из-под пера женщин Таниной возрастной группы, в подавляющем большинстве успевших побывать замужем, воспитывавших сына или дочь и обладавших — придерживаясь типичной для брачных объявлений терминологии — «материальной самостоятельностью», равно как и «подходящими условиями для совместной жизни». Так что вывод оказался, прямо скажем, обескураживающим. Выходит, что она, Таня Корсакова, объективно представляет собой среднестатистическую одиночку. Как бы, интересно знать, выглядело ее объявление? При чтении рубрики ей бросилось в глаза, что все объявления принадлежали к трем основным типам — от первого лица, в третьем лице и нешаблонные, исполненные в этакой, что ли, игриво-манящей манере, — и Таня принялась писать, слепо копируя наиболее распространенные обороты и характеристики: