Он сделал многозначительную паузу в расчете на то, что Таня вознаградит его за предельно уничижительную откровенность какой-нибудь ободряющей репликой, но ока не проронила ни слова.
Тогда Добкин вынул из кармана платок и прочистил нос, после чего осыпал Таню комплиментами по поводу бездонной синевы ее ласковых глаз, чарующих звуков голоса и на редкость изысканного, прямо-таки чеканного профиля, словно сошедшего с древнеримских камей из агата или оникса.
— Будь я начальством, — перебила его Таня, — я бы завтра же прикрыла нашу лабораторию, а то, чем мы занимаемся, передала на электронно-вычислительную машину. Уверена, что это не так уж сложно осуществить, если математики как следует подготовят программу. Гриша, вы согласны?
— Электг’онно-вычислительная машина — не выход из положения, — осторожно заметил Добкин. — Возможности этих машин отнюдь не безгг’аничны.
— Что вы подразумеваете? — уточнила Таня, уловив в его словах грустную иронию.
— Машину не пошлешь ни на овощную базу, ни в подшефный совхоз, а нас — пожалуйста, лишь бы дали отгулы.
Таня с жаром принялась возражать, разгорелся спор, и они чуть-чуть не опоздали в Дом актера, сумев устроиться на самых неудобных местах в конце зала. Сперва Таня внимательно слушала полузабытые ею «Севастопольские рассказы», а когда Валерий Токарев начал читать отрывок из «Войны и мира», где описывался приезд князя Андрея в Отрадное, лунная ночь и нечаянно подслушанный разговор Наташи с Соней, она отключилась и задумалась о странностях человеческой жизни, о счастье и несчастье вообще и о своей судьбе в частности.
Почему она несчастлива? Разве это справедливо? Разумеется, есть тысячи женщин умнее и тоньше, но только ли в этом кроется причина ее несчастья? Нет, нет и еще раз нет. Тогда в чем же соль? Быть может, она просто-напросто невезучая? А что, так бывает сплошь и рядом. Вроде бы есть все данные для того-то и этого-то, а между тем человек раз за разом проскакивает мимо цели. Ведь и само понятие успеха отнюдь не однозначно. К тебе без конца льнут люди, каких ты на дух не выносишь, а тот единственный, кто нужен по-настоящему, всерьез, на всю жизнь до последнего твоего вздоха, ходит где-то поблизости, но ваши дороги никогда не пересекутся…
Однажды Таня после работы забежала в магазин за сыром и случайно услышала там обрывок примечательного разговора. Немолодая продавщица с массивными ювелирными поделками на обеих руках отпускала сливочное масло и попутно делилась тайнами своего ремесла с тремя старушками, стоявшими в очереди перед Таней: «Мы тут с товарками советовались, как ловчей сметаной торговать — то ли разбавлять кефиром, то ли вас обвешивать? Судили, рядили, а потом порешили: будем обвешивать, но продукт не спортим». — «Большое спасибо, душечка!» — хором ответили старушки. Так вот, проблема Таниного счастья чем-то сродни той сметанной, про которую толковали в магазине. Либо ее вообще бессовестно обманут, либо под видом одного всучат другое, дешевле и хуже настоящего, либо все произойдет в точном соответствии со старой поговоркой — нос вытащишь, хвост увязнет. А раз так, то пора кончать с мечтами о несбыточном и, что называется, по одежке протягивать ножки. Но одно дело понять, то есть дойти до этого умом, а совсем иное — найти в себе силы примириться и влачить существование, возведя его в ранг жизненной нормы. Как, например, сидящий рядом Гриша Добкин. Он примирился и уже не способен бороться даже за самое дорогое. Смогла бы она жить точно так же? Боже сохрани!
Чтение «Войны и мира» закончилось, и после аплодисментов ведущая объявила антракт.
— Знаете, Гриша, я не люблю «После бала» и больше не хочу возвращаться сюда, — сказала Таня, выходя из зрительного зала. — Проводите меня в гардероб.
— Может быть, заглянем в г’естог’ан и скг’омненько побг’ажничаем? — с надеждой предложил Добкин.
Он не сомневался, что в ресторане Таня повеселеет, подобреет и будет менее решительно возражать против его ненавязчивых признаний. Что поделать, неразделенная любовь диктует свою особую, специфическую тактику измора: раз скажешь, что влюбился до гробовой доски, два раза скажешь, три раза, а, как известно, капля камень точит. В конце концов, Корсакова же не каменная.
— У меня разболелась голова, — соврала Таня.
— На часок, не больше, — умоляющим тоном произнес Добкин.
— Нет… Да и настроение у меня не для ресторана… — Таня попыталась мимолетной улыбкой смягчить отказ.
Добкин почувствовал, что уговоры ни к чему не приведут, инстинктивно вобрал голову в плечи и умолк. Они оделись, молча прошли до метро и так же молча простились.