Не меняя позы, Шкапин придвинул к себе незаконченный автореферат своей диссертации, но ему долго не удавалось сосредоточиться, ибо его душу по-прежнему бередили сигналы тревоги, автоматически сработавшей после того, как профорг Корсакова безапелляционно предрекла ему неизбежный и достаточно близкий крах. «Прикроют лавочку, — мысленно повторял он, сверху вниз проводя ладонью по лицу и с досадой фиксируя не унимавшуюся дрожь пальцев. — Прикроют лавочку. Мда…»
Собственно говоря, в гневной сентенции Корсаковой не содержалось принципиально новой для Шкапина информации, поскольку сам Константин Константинович с некоторых пор перестал принимать всерьез деятельность вверенной ему лаборатории и отнюдь не заблуждался по поводу ее более чем сомнительной полезности. Правда, в отдаленные времена, когда он, новоиспеченный кандидат наук, только-только воцарился в этом кабинете, у него были две-три небезынтересные идеи по части совершенствования планирования и управления производством в подотрасли, но, по мере того как руководство главка с легким сердцем перекладывало на лабораторию громоздкие и, по существу, несложные, канцелярского типа работы, которые прежде выполнялись аппаратными работниками с эпизодическим подключением заводских специалистов, он со всей очевидностью уяснил себе, что от него не ждут каких-либо инициатив, связанных с коренным преобразованием сложившейся практики. Что же, здраво рассудил он, кто платит, тот и музыку заказывает. Он адаптировался и стал смотреть на лабораторию как на сугубо временное пристанище, а еще точнее — как на некий промежуточный этап карьеры, длительность которого определялась в зависимости от обретения им докторского диплома. Почему бы не заняться чистой наукой, коль скоро трудно придумать более удобное место для достижения намеченной цели? Под рукой масса оригинального цифрового материала, никто не мешает процессу углубленного исследования, а лаборатория отлично барахтается сама по себе, благо ее тематический план проще пареной репы. Но если до разговора с Корсаковой он был незыблемо уверен, что понимание никчемности экономических ячеек, подобных его лаборатории и расплодившихся, как грибы после дождя, есть удел узкого круга избранных, то сейчас от былой уверенности не осталось камня на камне.
«Лавочку прикроют, не могут не прикрыть, — в поисках спасительной лазейки напряженно размышлял Шкапин, — но, вероятнее всего, это произойдет не так скоро. Покамест горизонт чист и нет признаков надвигающейся грозы, а это значит, что я успею получить докторскую степень, прежде чем загорится земля под ногами. Должен успеть! В конце концов, у меня скромная лаборатория, каких-нибудь тридцать душ, кому втемяшится раздувать кадило из-за такой малости? Слов нет, пользы от нас — кот наплакал, но зато и вреда мы не приносим».
«Скромная лаборатория в тридцать душ? — сея панику, издевательски нашептывал внутренний голос. — А мало ли аналогичных? А? И почти все они едят, по сути, незаработанный хлеб. Ты же лучше других знаешь, что будущее за крупными научно-экономическими центрами в отраслях промышленности и в прочих сферах народного хозяйства, а все карликовые отростки обречены на гибель. Это тебя не озадачивает?»