Между тем Рая машинально отщипывала виноградины от тяжелой грозди и с не свойственной ей сосредоточенностью клала их в рот. На душе у нее было коломытно: с раннего утра, сразу же после звонка Вартана Артавазовича, она бог весть в какой уж раз пожалела о том, что не вышла замуж за Сурика, который в этом случае, разумеется, не попал бы в катастрофу, а сейчас поносила себя последними словами за то, что напрасно приперлась в «Будапешт». «Из уважения к Вартану поторчу здесь еще немного, а потом намылюсь домой, — решила она. — А Корсакова, не сойти мне с этого места, с ходу заарканила Роберта, тот положил на нее глаз. Чего она в нем нашла, чудачка? Тоже мне кавалер — двух слов путем связать не умеет! Замечательный человек. Ха-ха, какой же он замечательный, когда слепому видно, что у него в кармане — вошь на аркане? Эх, Татулька, куда тебя несет?»
Около десяти часов Рая решительно поднялась и сказала:
— Варта-ан, пора закругляться!
На улице Рая быстро подхватила такси и отправилась в Марьину рощу, а Таня и Роберт свернули на Петровку, прошлись до площади Революции, спустились в метро и за разговором незаметно доехали до Измайловского парка. Там им пришлось дожидаться автобуса, но это нисколько не тяготило Таню, потому что наедине с нею Роберт преодолел смущение и оказался неплохим собеседником. У подъезда ее дома они выкурили по сигарете, после чего Таня стала прощаться.
— Мы увидимся завтра? — с надеждой спросил Роберт, задержав ее руку в своей.
— Завтра я не смогу, поздно освобожусь. Может быть, в субботу?
— А раньше нельзя?
— Раньше? — Таня заметила, что он огорчился, и тотчас предложила: — Знаете что, позвоните мне завтра вечерком. Всего доброго!
Она поднялась на лифте к себе на седьмой этаж, вошла в квартиру, разделась, включила свет на кухне и посмотрела в окно. Роберт стоял под уличным фонарем и, задрав голову, разглядывал фасад ее дома. Она отодвинула занавеску и помахала ему рукой. Он увидел Таню, улыбнулся и долго махал в ответ. Таня показала рукой на остановку автобуса, давая понять, что ему пора ехать, но он не обратил внимания на ее жест. Тогда она прошла в свою комнату, где было темно и где он не мог ее видеть. Роберт простоял перед домом еще минут пять, а затем, оглядываясь, медленно отошел в темень и тотчас растворился в ней. Таня затаила дыхание и долго не отводила глаз от окна, но теперь видела не расплывчатые контуры пустынной улицы Сталеваров, а по-праздничному украшенную, залитую полуденным майским солнцем набережную Москва-реки, где она, прижав к груди ветку белой сирени, шла рядом с Робертом, а впереди, взявшись за руки, вприпрыжку носились ее Иринка и его Хачик. Их окружали люди с радостными улыбками на лицах, а откуда-то сверху, то затихая, то вновь усиливаясь, доносились кристально чистые звуки трубы Тимофея Докшицера, игравшего «Ларгетто» Генделя. Роберт… У него сказочно добрые глаза… Разве так уж редко случается, что на незаметном житейском перекрестке два человека нечаянно находят друг друга?
ВАЛЕНТИНА ДАНИЛОВНА
На старости я сызнова живу,
Минувшее проходит предо мною…
1
Представьте себе громадную комнату с высоченным лепным потолком. Собственно говоря, даже не комнату, а скорее нечто вроде зала, вытянутого в длину. Громоздкая, низко висящая люстра из причудливо отлитой старинной бронзы ярко освещает только обеденный стол, стоящий неподалеку от двери, и небольшое пространство вокруг него, а все остальное — массивная, обтянутая гобеленами мебель с резными головами львов, добрый десяток картин в багетовых рамах с потускневшей и местами сошедшей позолотой и белая изразцовая печь в углу — окутано мягким сумраком. За столом сидят четверо: трое мужчин примерно одинакового возраста — им по сорок с небольшим — и румяная тридцатилетняя женщина с крашенными хной волосами. Судя по изрядно опустошенным тарелкам, их трапеза продолжается по меньшей мере минут тридцать — сорок и вступает в ту фазу, когда первый голод почти утолен и всем хочется устроить перекур.