— К слову сказать, книжица у Епископосова, на мой взгляд, слабенькая, — вяло ухмыльнулся хозяин дома. — Я называю подобного рода творчество околонаучным ширпотребом. Да и не только я.
— Ты, Анатолий Григорьевич, сперва защити-ка докторскую, получи в ВАКе аттестат профессора и сам стань таким, как Епископосов, а потом на здоровье критикуй других, — наставительно произнес брюнет, пожимая рукой крепкую коленку соседки. — Имей в виду, что в твоем теперешнем положении опасно быть святее папы римского. А ты как считаешь, Аркаша?
Четвертый участник трапезы — высокий, угловатый и удивительно тощий человек с веснушчатой кожей при огненно-рыжей шевелюре — в отличие от остальных, изрядно осоловел. Его бледное лицо покрылось нездоровым румянцем, а на носу и на лбу выступили капли пота. Он не принимал участия в общем разговоре и, сосредоточенно манипулируя чуткими пальцами музыканта, лепил фигурки из хлебного мякиша. Услышав свое имя, он испуганно вздрогнул и тотчас прикрыл салфеткой горку испорченного хлеба.
— Я?.. Гм, я с-согласен… с-с тем, что с-сказал Стас, — заикаясь, ответил он и жалобно взглянул на хозяина дома. — Анатолий Григорьевич, мне… это… п-пардон! Где у в-вас находится… это?
Хозяин дома без промедления встал из-за стола и помог тощему гостю выйти из комнаты, после чего брюнет снял руку с соседкиной коленки и, нежно взяв ее за локоток, вполголоса вкрадчиво сказал:
— Я могу называть вас Лерочкой? Прекрасно. Так вот, Лерочка, я очень хотел бы встретиться с вами завтра, часиков около семи, чтобы… как бы это выразиться?.. с глазу на глаз дать парочку советов по поводу поведения вашего благоверного. Поверьте, он остро нуждается в твердой руке. Я подъеду к площади Пушкина и припаркуюсь напротив редакции «Известий». У меня ярко-красные «Жигули» с зеркальным номером «28—82». Понятно?
— Нет, Стасик, завтра мне нипочем не вырваться, — кокетливо зашептала женщина. — А вот послезавтра я смогу прийти…
— В то же время? Принято!
Брюнет передвинул руку на плечо женщины и указательным пальцем пощекотал ее щеку, а она наклонила голову и нежно, по-кошачьи потерлась об его запястье.
Вскоре тощий гость и хозяин дома вернулись к столу, и брюнет мигом наполнил их рюмки.
— Товарищи, у меня есть тост! — громогласно заявил он. — Среди всех достойных вещей, которыми, к сожалению, не больно-то изобилует наша жизнь, я хотел бы выделить чувство дружбы и обусловленную им мужскую солидарность. Именно она помогает нам успешно преодолевать разнообразные барьеры, стоящие на нашем тернистом пути ученых. Уважаемый Анатолий Григорьевич, сегодня мы с Аркашей, подчеркиваю, бескорыстно помогаем тебе, а завтра ты, брат, придешь к нам на выручку. Пьем за надежную мужскую солидарность!
— С-странная у в-вас квартира, — сказал тощий гость, морщась и тщетно пытаясь подцепить вилкой скользкие маринованные маслята. — Эти с-самые… п-пардон… места общего п-пользования выглядят с-самодельными, кухня обширная, но темная, п-проходная и п-поэтому б-бестолковая, а комнаты — как во д-дворце. Т-только не п-пойму, с-с какой целью в-вы п-поставили этот комод п-поперек гостиной?
— У нас там, за буфетом, живет бабуся, — безмятежно ответила хозяйка дома.
— Какая б-бабуся? — оторопело спросил тощий гость. Во время прогулки по квартире он, кроме всего прочего, сполоснул голову под краном и теперь чувствовал себя гораздо лучше. — Она и с-сейчас т-там?
— Толикина мама Валентина Даниловна очень слабенькая и почти что не встает с кровати, — объяснила женщина.
— А как же мы т-тут… это? — продолжал удивляться тощий гость. — И накурили т-так, что в-впору т-топор в-вешать?
Хозяин дома побагровел и смущенно опустил голову.
— Вы, ради бога, не беспокойтесь! — засуетилась женщина. — Позвольте угостить вас винегретиком и подбавить кусочек ветчинки?
— В-ветчинки… это можно, но мне как-то неловко.
— А вы об этом не думайте, — успокоила его женщина. — Мы ей нисколечко не мешаем. Валентина Даниловна уже лет пять как совсем оглохла, а табачный дым она очень даже любит.
Между тем хозяин дома сдвинул брови, и его высокий лоб прорезала жесткая вертикальная морщинка, придавшая одутловатому лицу несвойственное ему выражение мрачной решительности.