Тот же вечер — его мысли.
Он вернулся в дом один. Тишина встретила его в прихожей — та особенная тишина, когда никто не ждёт и никто не мешает.
Он снял пальто, повесил аккуратно, как учили с детства.
Свет включил не сразу.
В голове всё ещё был зал.
Музыка. Люстры. И — она.
Чужая женщина. Спокойная. Недосягаемая.
Он прошёл в комнату, налил себе воды, но так и не сделал глоток.
Просто держал стакан в руке и смотрел в окно.
Почему именно она?
Почему вообще кто-то?
Он не искал приключений.
Не искал чувств.
У него есть невеста. Есть планы.
Есть будущее, выстроенное аккуратно, правильно, одобрено семьёй.
И всё это вдруг показалось… бумажным.
Он сел на край кровати, расстегнул рубашку. Медленно. Не из усталости — чтобы занять руки.
Перед глазами снова возник её профиль. Линия шеи. То, как она чуть наклонила голову, слушая мужа. То, как смотрела — не на него, но будто сквозь всех и в него.
Он закрыл глаза.
И поймал себя на мысли, что хочет не её тела.
Не её улыбки.
Не её голоса.
А её внимания.
Чтобы она смотрела на него так же, как тогда — в зале. Без слов. Без причин. Просто потому что... Мысль ускользала.
Сердце неприятно сжалось.
Чужая, — напомнил он себе.
Замужняя. Не твоя. И слава богу.
Он лёг, повернулся к стене, словно прятался от собственных мыслей и от неё...
Вторая встреча — Её смех
Зал был меньше, чем в прошлый раз. Но словно в нём было больше света, больше голосов, больше движения вокруг.
Приём был менее официальным и более живым — люди позволяли себе смеяться, наклоняться друг к другу, говорить чуть громче положенного.
Он вошёл с невестой под руку. Она что-то говорила — оживлённо, легко. Ему это нравилось. Нравилась её лёгкость.
Он кивал, отвечал ей и держал осанку.
И вдруг — вновь увидел её.
Не сразу понял, что именно зацепило.
Сначала — смех. Чистый, открытый, неожиданно тёплый для такой красивой женщины.
Потом — лицо. Яркое, открытое.
Потом — осознание.
Она...
Дыхание перехватило.
Она стояла в кругу нескольких мужчин и женщин, слушала чью-то историю и… весело смеялась. Не сдержанно. Не светски. По-настоящему.
Голова чуть откинута, глаза блестят, словно тёмные звёзды, плечи расслаблены, но едва заметно дрожат.
Не та холодная, спокойная женщина из прошлого приёма.
Живая. Тёплая. Настоящая.
Он замер.
Невеста продолжала говорить, но он уже не слышал её.
Взгляд прилип. Неприлично. Опасно. Неосторожно.
Она не смотрела на него.
Она вообще его не видела.
И это почему-то задевало сильнее, чем если бы заметила.
Она смеялась над чужими шутками. Кивала. Отвечала. Жила...
А он стоял и чувствовал странное, почти детское ощущение обиды:
будто опоздал.
Он сделал шаг. Потом ещё один.
Просто чтобы быть ближе к ней — к её смеху.
К её свету.
Неожиданно невеста взяла его под руку.
— Ты куда?
Он моргнул.
— Прости… задумался.
Она улыбнулась и продолжила что-то рассказывать.
Он слушал. Делал вид. Играл роль.
А сам смотрел туда, где она.
И только спустя несколько минут она подняла взгляд.
И встретилась с его.
Смех оборвался. Не резко — мягко.
Как будто кто-то убрал звук, но не убрал улыбку с красивых губ.
Мгновение.
Всего одно.
В этом мгновении было всё: узнавание, удивление, странное внутреннее напряжение, проскочившее во взгляде.
Она тут же отвернулась, вернулась к разговору.
Словно и не заметила его.
А может, действительно не заметила.
Он тут же отвёл глаза, глядя на ту, что выбрал в жёны.
Красавица, — проскользнула мысль.
Но почему тогда так тянет не к тебе?
Внутри застрял неприятный ком.
Как будто ничего и не случилось.
Но он вновь нашёл её глазами.
Внутри что-то неприятно и сладко сжалось.
Она снова засмеялась.
И не для него.
И это было почти невыносимо.
Он вдруг понял: ему не хочется быть тем, кто просто смотрит.
Ему хочется быть тем, над чьими шутками она смеётся.
И от этой мысли стало опасно.
***
Он вернулся домой позже, чем планировал.
Дом встретил его тишиной.
Он не включил свет в коридоре — прошёл в комнату так, на ощупь.
Снял пиджак. Ослабил воротник. Сел.
И вдруг понял:
он улыбается.
Сам себе. Без причины.
Потому что в голове снова был её смех.
Не её лицо. Не её фигура.
Её смех.
Живой. Тёплый.
Но не для него.
И от этого почему-то становилось ещё больнее.
Он лёг, уставился в потолок.