Мы убирались вчетвером целый день. Меняли занавески, половики, постельное бельё, мыли окна, полы, даже стены. Вместо восьми часов получилось десять, и это вчетвером! Целых сорок часов уборки. Грязища там была несусветная!
Обе старухи сидели в креслах, заросших пылью и паутиной, и иногда шамкали что-то оттуда, как совы из дупла. Самая старая была в длинном платье с корсетом, и волосы у неё были настолько пышными, что это точно был парик. Словно выживший из ума Моцарт или вампир из кинофильма. А сумасшедшая дочка была замотана в какие-то тряпки, как привидение, бледная, с запавшими глазами. Зато её столетняя мама румяная и бодрая. Свет везде тусклый-претусклый, одна лампочка в двадцать пять свечей на всю гостиную, как в подземелье. На занавесках — пауки, в вазах засохшие розы под слоем пыли, хоть фильм ужасов снимай. Многие двери были заперты, и когда мы пытались их открыть, старухи скрежетали:
— Не открывайте эту дверь! Не надо туда ходить! Что вы здесь делаете? Когда вы уйдёте? Вы кто? Никогда и ни за что не открывайте эту дверь!
Очень, очень неприятный дом. И главное, работа оказалась такой сложной, тяжёлой и муторной. Старухи всё время мёрзли. У них батареи работали на полную катушку, горел огонь в камине, и электрические обогреватели были включены. Сказать, что в доме было нечем дышать, значит не сказать ничего. Окна вообще были заколочены гвоздями и не открывались. Я чуть не умерла без воздуха. Мне и в автобусах-то плохо, а в такой душегубке и подавно! Время от времени на меня накатывала паника, что я могу потерять сознание от духоты. К тому же уборка квартиры сродни спорту: всё время двигаешься, поднимаешь тяжести, карабкаешься по стремянке, нагибаешься и разгибаешься. Убираться в жаркой комнате всё равно что тренироваться в сауне. Кое-как я умудрилась открыть одну форточку в дальней комнате, но это почти не помогло. Однако старуха сразу же почувствовала и закричала: «Что такое? В доме просто собачий холод! Откуда этот ледяной сквозняк?»
Замучились мы так, что хоть на носилках выноси, В основном от жары, духоты, вонищи и этих ведьм в креслах. Еле вырвались оттуда. Одеваемся в прихожей, а бабка (которая самая старая) говорит: «А что, серебро вы чистить не будете? Я вот сейчас позвоню вашему начальнику!» Я думаю: не позвонишь, не вспомнишь, как телефонную трубку снимать.
Мы вылетели на улицу, глотнули свежего воздуха и побежали к трамваю. А бабка грозит клюкой и кричит с крыльца: «Разбойники! Чего вам здесь надо было? Обокрасть нас хотели? Полиция! На помощь!»
Если бы я снимала кино, я бы сделала так, что уборщицы убегают, а старуха следом несётся в ступе. Они бросают расчёску, вырастает лес, а баба-яга его железными зубами перегрызает. Тогда они кидают зеркальце, и разливается озеро…
У меня было такое сумасшедшее состояние, я бы с удовольствием выпила коньяку.
На самом деле они, конечно, не ведьмы, а просто выжившие из ума одинокие пожилые женщины. Никто не хочет у них убирать. Послали меня, как самую социально незащищённую и бессловесную, меня это жутко взбесило. Теперь я имею удовольствие видеть этих сов каждую вторую неделю. От них все отказались, а я вот не могу. Подумала, попробую сходить к ним сегодня, а потом откажусь, если будет совсем плохо.
Первый раз они из своих кресел вздыхали и стенали, всё время мне говорили ерунду нечленораздельную, просили то одно, то другое. Спрашивали, кто я, что здесь делаю, когда начну чистить серебро, буду ли с ними жить, собираюсь ли я их сегодня купать и пойдём ли мы на прогулку. Насчёт прогулки они меня достали, пришлось их вывести погулять во дворе, хоть это и не входит в мои обязанности. Мы медленно сделали круг вдоль забора, я вела бабку за руку, а она еле переставляла ноги и ругалась на чём свет стоит. Её дочка, замотанная в несколько платков, так что наружу торчали одни глаза, брела за нами и ныла, что ей страшно и что за кустами кто-то прячется. Старуха опиралась на мою руку и грозила кулаком:
— Голодранцы! Все ждут, когда я сдохну! И ты тоже, красавица! А я всё равно ничего никому не оставлю! Я этот дом спалю! Я его уже трижды поджигала! Подонки! Я — внучка герцога Франзелиуса! Мне сам король присылает поздравления с Новым годом! Свиньи! Все в аду гореть будете! Я вот твоему начальнику скажу, что ты у меня серебряные ложки украла!
Старухе вторила её дочка-привидение:
— О-о-о-о-ох, у-у-у-у-у — когда мы пойдём домой? Ну зачем мы вышли на улицу? Здесь так холодно… так сыро… так страшно… Вон там кто-то есть, там, за кустами, вон он там сидит, вон он на меня смотрит, о-о-о-о-о-ох… он такой большой и чёрный, как туча, лица не видно, у него восемь рук, а ноги как куриные лапы… пошли отсюда скорей, а то он нас всех заберёт, он меня увидел, уже поздно, теперь мы от него не уйдём…