А что, им неплохо живётся. Они так привыкли, им так лучше. У них там свои друзья, такие же точно, свои подруги-красавицы. Они чувствуют себя своими среди своих, уважаемыми людьми. Я лично не понимаю, как можно жить одним сегодняшним днём, без планов на будущее, без амбиций, без стремления достичь, догнать и перегнать. Но пьяницам, конечно, наплевать, чего я там не понимаю. Их вообще, наверное, ничьё мнение не интересует.
Сегодня видела картину: мороз, пар валит из пивной, а двое в куртках нараспашку чокаются кружками пива, смеются. Обоим примерно лет по пятьдесят. Увидели через дорогу тётку в джинсовой дублёнке, с романтическими длинными осветлёнными волосами. Такую же синячку, как они сами, и того же возраста. Один свистнул в два пальца, та обернулась, тогда они заорали: «Гунилла! Гунилла, чёрт тебя дери!» Она помахала им и побежала через дорогу, улыбаясь и уже протягивая навстречу руки. И вот они все вместе обнялись и стали прыгать, к ним присоединились ещё несколько пьянчуг. Все обнимали эту страшенную синюю Гуниллу, а потом они побежали в бар, крича: «Шампанского даме!» А Гунилла щебетала: «Ой, сейчас девчонки придут. Я позвонила Бритте и Кикки. Ой, они с собой приведут одну малышку, она такая классная!»
Я подумала, что этим алкашам гораздо веселее, чем многим трезвенникам. Им всё ещё интересно жить, хотя, казалось бы, хуже и быть не может. Пока общество ждёт их скорейшей смерти, пьяницы живут в своё удовольствие. Никому ничего не должны и плевать на всех хотели с десятого этажа. Хотя лично я ни за какие коврижки не согласилась бы так жить.
Март 2006 года
Мама, проснись!
Еду из бассейна вечером, на метро. В вагон влетают с шумом и вознёй двое мальчишек, лет шести от роду. Оба такие распаренные, щёки горят, глаза горят, мокрые волосы торчком, видно, что с тренировки. Первый просунул одну руку в рукав куртки, а другой рукав так болтается. Второй мальчик вообще весь расстёгнутый, взмыленный и, кажется, ничего перед собой не видит. Оба волочат по полу большие матерчатые мешки с формой и каким-то спортивным инвентарём, из них что-то торчит наружу, волочится сзади, падает, теряется. Выпадают кеды, вываливается хоккейная маска, но ребята этого не замечают. Они бегут, толкаясь, в мою сторону и плюхаются с разбегу на сиденья напротив, при этом стукают меня по коленкам мешками, головами и вообще всем, что только у них есть.
Мальчишки эти то ли близнецы, то ли просто братья. Оба рыжие, синеглазые, с крупными белоснежными зубами. Лица все в веснушках, щёки горят.
У одного на лбу шишка, у другого синяк. Господи, таких детей только в журнале «Ералаш» показывать!
За ними плетётся их мама… Женщина моего, наверное, возраста, но очень-очень-очень усталая, лицо просто серое, и морщины от носа к уголкам рта.
Одета по-простому, с огромной хозяйственной сумкой, волосы в хвостик завязаны. Видимо, после работы повезла своих обормотов в спортивную секцию, прождала их часа три, заставила кое-как одеться, утащила от весёлых друзей, а теперь вот везёт домой.
Мама шла по вагону и безропотно подбирала спортивный инвентарь, выпавший из сумок её сорванцов.
Она села рядом со мной, напротив детей, закрыла глаза и стала клевать носом. То есть она вроде бы на сыновей поглядывала, но при этом дремала.
Не разлепляя глаз, она дала каждому из детей по большой булочке и пакету молока. Те надорвали пакеты зубами, разбрызгивая молоко в радиусе двух метров, и стали жадно пить, обливая и себя и вагон, и запихивать в рот огромные куски булки. Я бы, наверное, подавилась. Еда и питьё отнимали у них массу сил! Они с таким восторгом вгрызались в булочки, с таким наслаждением пили молоко, что, наверное, в процессе еды сожгли ровно столько же калорий, сколько и получили. Словом, счёт ноль — ноль. Мальчишки чавкали, хлебали молоко, шумно переводили дыхание, выкрикивая что-то вроде:
— Вот это да! Ну и булочка! Вкуснотища! Круто!
А у меня больше! А если так откусить, то получится восьмёрка! А так — шестёрка! Не получится! Получится! У меня вкуснее! Ты дурак! Заткнись! Я сейчас ещё молока выпью! А я тебе за шиворот молока налью!