А я живу себе, поживаю, мечтаю о нём. Каким он будет? Узнаю ли я его, когда он придёт? Узнает ли он меня? Или мы так ничего и не поймём и разойдёмся, каждый сам по себе? Смогу ли я прочесть в его глазах тот тайный знак, который придуман лишь для нас двоих, или нет? Придёт ли он? Придёт ли он?
И если да, то когда? И как так сделать, чтобы мы друг друга узнали, и не пропустили, и не испугались бы?»
— И что, он пришёл?
Старушка смотрит из вагона поезда на проплывающие мимо острова, обрамлённые тростником. Поезд идёт через озеро. По её лицу расплывается мечтательная улыбка.
— Пришёл, только ненадолго. Он потом умер.
— Алиса, не выдумывай!
— Ты просто не знаешь! Ты тогда была в Америке!
— Я знаю! Ты мне подробно обо всём писала.
И никогда не упоминала ни о каких прекрасных принцах.
— Нет, ты не знаешь! Мы были помолвлены, но он умер, понятно? Он очень меня любил, и я его любила, но он умер до свадьбы!
— Ладно-ладно, я тебе верю. Разумеется, я тебе верю. Конечно, он очень тебя любил. Я, кажется, даже вспомнила: ты мне что-то такое писала… Да-да, теперь я точно помню. А я вот так никого и не встретила.
— Ну и что? Невелика беда, правда? Так даже, может быть, и лучше. Может быть, твоя звёздочка там, в Нью-Йорке, она ничего и не знала, правда? Ты её спрашивала, ты ей верила, и она подмигивала в ответ, словно бы что-то обещала. Но на самом деле она ничего не знала. Она тогда тоже была совсем ещё девчонкой — твоя звёздочка. Она светила тебе, вела куда-то, давала надежду. И была такая блестящая! Но на самом деле она ведь ничего не знала.
Бабульки берутся за руки с такой непосредственностью и сердечностью, как будто им всё ещё по десять лет от роду. И улыбаются так мягко, так ласково, без единого грамма горечи, без иронии, без насмешки над прожитыми годами. Как будто так действительно лучше. Хрупкие и сильные одновременно. Едут по своим старомодным делам в совершенно новом блестящем поезде. Мимо озера, мимо островов, заросших осокой, мимо льняных и рапсовых полей, мимо бетонных небоскрёбов, заселённых иностранцами. И исчезают навсегда: становятся сперва далёкими, потом прозрачными и, наконец, совсем невидимыми.
Июль 2008 года
Страшные истории на ночь
Мы тогда остановились на неделю на хуторе близ Фалуна. Фалун — это столица того округа Швеции, который называется Даларна. От Стокгольма на север два с половиной часа, если ехать на поезде. Мы снимали маленький домик в лесу в двадцати километрах от города. Домик принадлежал пожилым супругам, которые жили неподалёку в двухэтажном особнячке. А близлежащие коттеджи сдавали. Так многие делают. Видимо, раньше это был «господский дом», а вокруг стояли всякие служебные помещения, в которых жили слуги. Или не знаю кто там жил. В наш век, когда слуг не стало, эти постройки решили сдавать туристам. Обычно хозяева публикуют объявление в местной газете или сообщают в турбюро, а там уж знают, что делать.
Мы не были туристами, мой муж со своей бригадой ремонтировал церковь в городе, а жили мы соответственно в съёмных домах, чтобы не тратиться на отель. Они на весь день уезжали в город, а я оставалась одна. Хорошее начало для сказки: «Вот уехали семеро братьев на промысел, а сестрица Алёнушка осталась в доме хозяйничать…»
В первый день я с самого утра пошла гулять в лес. Я встала вместе с ребятами в шесть часов. Было рано, поэтому лес был ещё весь в тумане. Вы бы видели, какой это лес! Вокруг Фалуна он совершенно сказочный: огромные деревья, рощи без подлеска, видные насквозь. Исполинские дубы, холмы, долины, всё монументальное. Стоял июнь, земля под дубами была белая от цветов. Постепенно туман рассеялся. Лес наполнился солнечным светом, пахло мёдом, вокруг порхали бабочки и птицы, которых я раньше видела только на картинках. А какой там был мох! Светло-зелёный, мягкий, как пуховая перина. Какие пышные папоротники! И ландыши, целые поляны ландышей. Упоительнейший лес, нереальный, как будто из сна. Я бродила до самого обеда, не боясь заблудиться. Я вообще никогда не теряюсь в лесу.