— Линус, а вы уже нарядили ёлку? А мы нарядили! Ну и что, что до Рождества ещё месяц, а мы уже. Детям нравится, так вот я и подумала: чего ждать-то? Так тяжело ждать! Всегда хочется поскорее! Ну так пусть радуются, жалко, что ли? Линус, а вы приходите к нам в Рождество! Мы будем ужасно рады! Будете отмечать в узком семейном кругу? А, да-да, я понимаю, конечно… А вы тогда потом приходите, на следующий день, пусть дети поиграют, а мы посидим, поболтаем. Сразу уезжаете на Ривьеру? А, да, понимаю, конечно. Ой, я такая всегда бестактная, вы извините, Линус, что я так вас приглашаю. Лотта! Лотта, не бегай на дорогу! Играйте здесь! Фрассе, не прыгай на него! Осторожно! Ой, извините, собачка вам запачкала подол пальто. Давайте я сейчас вытру!
Да нет же, я вытру, я сейчас. Простите нас, пожалуйста. Ну, вот уже и не видно ничего, вы потом дома солью посыпьте, а потом мокрой рукой сотрите, и всё сойдёт!
Тут взрослые подошли к крыльцу одного из красных домиков, мужчина сказал «до свиданья» (по-шведски это будет «хей-хей») и вставил ключ в замочную скважину. К нему подбежали двое детей. Девочка скакала от восторга.
— Дядя Линус, дядя Линус, а мы сейчас пойдём домой и будем с Расмусом играть в лошадь. Он будет на мне кататься по двору. У вас же есть двор?
На что мужчина ответил:
— Расмус сейчас пойдёт домой — к себе, а ты пойдёшь домой — к тебе. Вы поиграете завтра в садике.
— Ну пожалуйста, ну дядя Линус, ну мы хотим играть у вас дома!
— Нет, я сказал, что Расмусу пора домой — к себе.
Ты живёшь не здесь, а вон в том доме. До свиданья, Лотта.
— Но дядя Линус!!!
Пока они говорили, мальчик уже проскользнул в прихожую и спрятался за висящим пальто, однако продолжал одним глазом подсматривать за тем, что происходит на улице. Девочка тоже с удовольствием забежала бы внутрь, но Расмусов папа загораживал дверной проём. Тогда в разговор вмешалась растрёпанная мама:
— Лотта, как ты можешь быть такой навязчивой?
Вы поиграете завтра в садике, а сегодня с нами не хотят играть. Слезь с крыльца и не трогай пальто дяди Линуса. Пойдём, ну пойдём же. Видишь, дядя Линус устал на работе. Он так устал, что даже разговаривать не может. Видишь, какие у него усталые глаза? И Расмусу тоже надо отдохнуть.
Тут мужчина, воспользовавшись моментом, закрыл дверь у Лотты перед самым носом. Та соскочила с крыльца и взяла маму за руку. То есть за ручку полиэтиленового пакета, который несла мама.
— Мам, а почему они устали? А почему мне никогда не надо отдохнуть?
И они пошли вниз по улице, мимо красных маленьких особнячков, мимо садов, где за заборами всё ещё цвели поздние астры, по направлению к современным высотным домам, светившимся всеми окнами сразу. Высокая нескладная женщина с растрёпанными волосами катила велосипед и гремела банками в полиэтиленовых пакетах. Вокруг скакала и лаяла бодрая собачка. Подпрыгивала такая же нескладная девчонка в расстёгнутом комбинезоне, обещая лет через двадцать стать точной копией своей мамы.
Они прошли, и всё стало тихо на старинной улочке. Вдруг запела какая-то птица. Вы не поверите, в ноябре месяце, в темноте, в дождливый холодный вечер, в воздухе разнеслось нежное птичье пение, как будто наступил май. Где же этот удивительный певец? Я осмотрела все окрестные деревья. Вот он! За забором утомлённого мужчины с ноутбуком, на облетевшем кусте сирени в свете тусклого фонаря сидел скворец. И так заливался, такие выводил трели, таким чистым высоким голосом! Как будто вот-вот распустятся на деревьях почки. Как будто это не скучный ноябрьский дождь поливает улицу с самого утра, а майский шумный и тёплый ливень умыл весь город. Такая вдруг свежесть разлилась в воздухе, мне даже показалось, что я чувствую запах сирени.