— Если ты хоть что-то ему ещё сдела...
— Моя женщина, Ибрагим,— не дал договорить Шамиль, отгораживая меня от него рукой словно защищая, — не обижай меня.
Он сказал это спокойно, но чувствовалось, что ему стоит это больших трудов.
Ибрагим словно рыба, выброшенная на землю, похватал ртом воздух.
— Ведьма,— скорее себе, чем мне сказал он, развернулся и пошёл в другую комнату, что-то резко сказал на чеченском и чуть ли не за руку вытащил Руслана и увёл из квартиры.
Шамиль ещё пару минут просто смотрел на дверь. Словно он перешёл какую-то черту, которую переступать не стоило.
— Благодарю,— тихо сказала я,— а теперь можно наконец-то сходить в туалет?!
Даже рассказывать не буду свой стыд и позор в течение последующих пяти минут, когда мы по очереди посещали уборную с вытянутыми руками, во имя избежания эмоциональной травмы от увиденного. Дальше было ещё интереснее. Шамиль звонил куда-то и общался на чеченском. А после положил и трубку и объявил, что от наручников можем сегодня вообще не избавиться. Вот тут моя нервная система дала сбой: я расплакалась. Да, стояла посередине кухни, наблюдая за кипящим чайником и плакала. Шамиль не выдержал первым:
— Да что случилось то?!
— Ты! Ты случился! Всё было замечательно, а потом случился ты! Что я вам сделала ?! Жила и никого не трогала! Ненавижу вас всех! Я в душ хочу!!!– совсем логично закончила я.
Шамиль стоял и изумленно смотрел на меня слегка приподняв брови.
— У тебя тушь потекла,– не знаю, зачем мне нужна была эта информация, но остатки настроения были уничтожены мгновенно. Слёзы хлынули ручьём.
Шамиль вытащил с ящика кухни пластырь, заклеил катетер капельницы так профессионально, словно делал это каждый день. Потом схватил меня и потащил в ванную комнату . Там стал быстро меня раздевать.
— Ты что делаешь?!— я смотрела на него во все глаза , находясь в ступоре. Угнаться за этим психом не представлялось возможным.
Потом он быстро разделся сам , обрадовав меня с лучезарной улыбкой:
— Будем мыться,– и потащил непосредственно в душ.
Я стояла там словно оловянный солдатик, боясь пошевелиться. Слишком явно в мозгу отложились впечатления о нашем последнем посещении душа. Шамиль прижал меня к себе и обнял. Мы стояли под струями воды и что-то непонятное, очень странное шевелилось внутри меня. Я же его ненавижу. Ненавижу...
Он гладил мою спину, целовал мою ладонь, руку, закованную в наручник, шептал бесконечное «мояяя» и целовал так глубоко затрагивая душу, что я цепенела и внутри рождался страх. Ненавижу... он взял мочалку и мыл меня так аккуратно, словно хрупкий фарфор, не забывая гладить и целовать... останавливался на моих гематомах и ранах, уже не свежих, заживающих, но навсегда омрачивших мой первый сексуальный опыт.
Когда я смыла косметику, Шамиль смотрел на мои гематомы на щеках, его скулы заострились, он трогал моё лицо пальцами очень нежно, словно касался крыльев бабочки: вот слегка нажмёт и всё... сотрёт чешуйки на крыльях и бабочка не сможет больше лететь и умрёт. Только он забыл, что крыльев уже нет. Он сам их оборвал.
Но в эту секунду сложно было поверить, что тот человек в общежитии и Шамиль, который стоял сейчас со мной в дУше — один и тот же человек. Словно меня обнимал кто-то, кто искренне дорожил мной, словно чувствовал и знал меня. Неописуемое чувство уюта и защищенности. У меня капали слёзы из-за этого диссонанса души и реальности. Я схожу с ума.
Он вытирает мои слёзы большим пальцем, целует мои щёки, гладит меня больше, его тихое нежное:
— Шшшшш,– пробирает до костей. Я начинаю дрожать. Такого не может быть. Я ненавижу. Ненавижу. Хочу, чтобы подох мучительной смертью, чтобы не касался меня больше никогда.
Поднимаю глаза, ловлю его взгляд. Струи воды льются с его волос, лохматые брови не могут остановить эти реки, а чёрные глаза смотрят прямо в душу. В них такая боль... я не знаю почему, но знаю точно , что сейчас ему плохо. Не знаю почему, но чувствую это всеми фибрами души. Он стоит передо мной неимоверно красивый, сильный, делает вид, что его не пугает намокший катетер от капельницы, намоченные швы от раны... но глаза показывают человека, который сейчас корчится от боли, орёт так, что сотрясается весь мир, разнося в щепки всё вокруг от того Ада, который он проживает.