Пролог
Темнота. Кромешная, непроглядная, плотная, как покрывало. Казалось, протяни руку и сможешь ее коснуться, ощутить, как она обволакивает плоть, подобно тонкому шелку. Он так давно здесь, среди бесконечного мрака, что казалось забыл, как выглядит солнечный свет.
А есть ли оно, солнце? Существует взаправду или это только болезненные фантазии? Он упрямо верил в то, что где-то оно есть. Как и в то, что должен жить для того, чтобы дать шанс другим. Цепляясь за призрачную надежду, он не позволял себе думать о том, что ошибся когда-то, очень давно. Эта надежда — последнее, что у него осталось, единственное, благодаря чему упрямое сердце все еще билось в груди. Прикрыв глаза, он тихо вздохнул.
Слабые, привычные звуки нарушали тишину: шорох изредка падающих камешков и тонких струек песка, попискивание снующих вокруг крыс и скрежет их острых коготков. Маленькие зверьки, невидимые в темноте, были тем не менее осязаемы — он чувствовал, как они движутся совсем рядом с ним.
И еще далекий-далекий звук капель.
Иногда он позволял своей памяти присылать картинки воспоминаний, горько-сладких, болезненных. Слабый, монотонный стук напоминал ему о глубоких реках, искрящихся водопадах и ручьях с водой такой холодной, что от нее ломило зубы. Он разрешал себе воскресить воспоминания о том, как пляшут солнечные блики на океанской глади, как влажный ветер играет с волосами и оставляет на губах горьковатый привкус соли. Вспоминал скалы, острые каменные пики и разбивающуюся о них белоснежную пену.
Когда это было? Сколько лет он здесь, в этой кромешной тьме и безысходности?
«Ты сам выбрал свою судьбу.»
Осторожный шепот в голове заставил стиснуть зубы. Руки его невольно напряглись, дернулись и кандалы, сковывающие их, зазвенели.
«Для тебя ничего здесь нет.»
Нельзя, никогда нельзя забывать о том, что таится во мраке. Хуже плена, хуже одиночества и отсутствия солнца могла быть только…
«Память.»
Тихий смех в ушах звучал торжествующе.
«Ты так боишься? Прячешься от себя самого, глупец. Ты думаешь я правда дам тебе забыть?»
Видение пришло резко, привычное, но приносящее ничуть не меньше страдания. Он не хотел видеть это снова, но даже сомкнутые до боли веки не спасут от того, что навсегда отпечаталось в памяти…
В слабом ореоле лунного света, падающего сквозь пробитый каменный потолок, прекрасная золотоволосая женщина, тянула к нему руки. Зеленые глаза смотрели умоляюще, страшная рана на шее казалась черной, контрастируя с бледной кожей. Окровавленные губы ее безмолвно шевелились, но из них не вылетало ни звука. Рядом, боязливо хватаясь за широкий подол изодранного платья женщины, стоял мальчик лет пяти. На бледном лице его зияли две кровавые дыры, там, где некогда были глаза. Багровые струйки крови текли по белым, как мел, щекам и падали на белоснежную рубашку, местами изодранную в клочья.
— Хватит! Пошла прочь! — захрипел узник, забившись в своих путах.
С усилием закрыв свое сознание от незваной гостьи, он зажмурился, тяжело дыша. О, Гелата, мать всего сущего, на сколько его еще хватит?
Видение дрогнуло, замерцало и растаяло под тихий, ненавистный смех.
«Зеленые. Его глаза были зеленые, как у матери, помнишь?»
Он устало прислонился затылком к стене, ощущая влажную сырость камня. В груди жгло и болезненно дергало, словно кто-то насыпал раскаленных углей под ребра. Надо же, а он надеялся, что там давно все мертво и уже нечему болеть. Проклятая память пробудила то, что он так отчаянно пытался похоронить столько лет.
«Я могла бы помочь… Зачем ты противишься? Ты ведь можешь отомстить за них, а вместо этого гниешь здесь.»
Слова сладким ядом просачивались в мозг, против воли будили слабую надежду, заставляли прислушиваться к смыслу, звучавшему в них. В самом деле, не о мести ли мечтает он? И какая разница, какова будет цена? Разве он и так не заплатил больше всех остальных?
— Нет! — резко тряхнул он головой, прогоняя мысли. — Мне не нужна твоя помощь, убирайся!
Шепот стих и его невидимая собеседница отдалилась, но не ушла. Он чувствовал, как дрожит темнота вокруг, нетерпеливо вибрируя, словно голодный зверь в предвкушении пиршества. Горько усмехнувшись, он подтянул колени к груди и снова закрыл глаза.
Его борьба все еще продолжалась.
Та, что существовала с самых истоков сотворения мира имела безграничное терпение. Узник слабел, внутренний свет его угасал и тьма, клубящаяся снаружи, постепенно становилась чуточку ближе, понемногу проникая прямо в сердце. Скоро, совсем скоро последние жалкие остатки обороны падут.
А до тех пор, она будет ждать.