— Да?
Пауза. Тишина. Потом его лицо стало строже.
— Угу… Понял. А что с ней?
Я напряглась. Слово «она» будто прорезало воздух.
— Нет, не говорила… Хорошо, еду. — Он завершает звонок и кладёт телефон на плед, словно тот вдруг стал тяжёлым.
— Что случилось? — встаю и сажусь ближе.
Макар выдыхает, смотрит на меня, и в его взгляде появляется что-то тревожное. Такое, чего я не видела раньше — не просто серьёзность, а тень беспомощности.
— Это мама. Они с отцом в клинике. — Он делает паузу, подбирая слова. — Ей стало плохо на встрече. Потеряла сознание. Говорят, это не впервые.
Я чувствую, как холод пробегает по коже.
— Почему ты ничего не знал? — спрашиваю почти шёпотом.
— Потому что она скрывала. Или… они оба. Наверное, чтобы не переживали. Или чтобы я не приезжал. Чёрт… — Он резко встаёт, уже натягивая куртку. — Я еду. Поедешь со мной?
— Конечно.
Я вскакиваю, натягивая свитер, бросаю взгляд на беззвучно мерцающий потолок, где Амели машет рукой в прощании. Как будто всё это было во сне — смех, картошка, кино.
Через пару минут мы уже выходим из дома, и, хотя на улице по-весеннему тепло, внутри меня холодно. Макар молчит всю дорогу, и я — тоже. Иногда молчание говорит больше любых слов.
13
Больница встретила нас стерильной тишиной и запахом хлорки. Холодный свет коридоров, шепчущие медсёстры, автомат с кофе в углу — всё казалось чужим, как будто мы вошли в чью-то другую жизнь, где наш голос звучал неуместно громко.
На посту дежурной нас уже ждали.
— Вы к Агате Аристарховне? — тихо спросила медсестра, быстро взглянув на список.
— Она в четвёртой палате. В стабильном состоянии, но, пожалуйста, недолго. Её организм ослаблен.
Слово «ослаблен» больно резануло. Мама никогда не была слабой — она была энергией, движением, решением. Женщина-вихрь. А теперь — палата. Больница. Контрольные капельницы.
Мы вошли. Внутри было полутемно, лишь мягкий свет ночника освещал угол кровати. Мама лежала, бледная, с закрытыми глазами. Тонкие пальцы подрагивали на простыне. На её лице не было привычной сосредоточенности — только усталость.
Мне стало страшно. По-настоящему.
Макар подошёл первым, медленно, словно опасался разбудить её неосторожным шагом.
— Мам… — Он присел на краешек стула, осторожно взял её за руку. — Мы здесь. Всё в порядке.
Она открыла глаза с трудом. Улыбнулась — слабо, но так тепло, как только она умела.
— Малыши мои… — прошептала.
Я села с другой стороны, накрыла её ладонь своей.
— Почему ты молчала? Почему не сказала нам?
Мама прикрыла глаза на миг.
— Не хотела пугать. Сначала думала — просто усталость. Потом стало хуже. Но ваши заботы, учёба, работа… Мне казалось, это пройдёт само. А если бы сказала — вы бы сорвались, всё бросили. Я не хотела этого.
— Ты не робот, мама, — голос Макара прозвучал неожиданно резко. — Ты — человек. И если тебе плохо, ты имеешь право быть слабой. А мы обязаны рядом быть. Не только на праздниках и в видеоотчётах.
Она долго молчала. Потом кивнула едва заметно.
— Прости… Я всё время пыталась держать всё под контролем. Быть сильной. Даже когда уже не могла.
Внутри что-то сжалось. Я не привыкла видеть её такой — уязвимой, беззащитной. Но именно в этот момент я поняла: всё это время мы принимали её силу за нечто должное. А она просто уставала. Молча. Изо дня в день.
— Всё будет хорошо, — прошептала я, сжимая её руку. — Только, пожалуйста, больше не прячь от нас ничего.
Она снова улыбнулась — слабо, но уже с благодарностью. В глазах блеснула влага.
— Обещаю. Только… — её голос стал тише, — только не звоните пока Илье. Он сорвётся и прилетит, а у него экзамены на носу. Это важно для него. И Баженовым тоже пока ничего не говорите. Пока не ясно, что со мной — не стоит поднимать панику.
Она говорила это с той же деликатной твёрдостью, с которой когда-то прятала под пледом наши детские тревоги и объясняла, что «мама справится». Только теперь — уже с кроватью, капельницей и подушкой под головой.
Макар кивнул, но уголки его губ дрогнули — он, как и я, знал: мама снова берёт на себя ответственность, даже лёжа в больнице. Даже сейчас — в полусилу.
Мы с папой и Макаром сидели в ожидании врача. В палате было на удивление тихо, даже часы на стене тикали слишком медленно, как будто уважали наше напряжение. Каждый из нас старался не поддаваться дурным мыслям, но тревога повисла в воздухе — как пыль в солнечном луче.
Мне нестерпимо хотелось набрать Илью. Рассказать ему всё, услышать его голос. Он ведь тоже мамин ребёнок, не меньше нас. Он должен знать. Но слова мамы, сказанные чуть раньше, прочно сидели в голове: «Пока не будет ясности — никакой паники». Она была права. Слишком часто страх говорит громче, чем разум.
Когда в дверях наконец появилась врач, я невольно затаила дыхание. Женщина лет сорока с уставшими, но добрыми глазами вошла с папкой и села напротив. Её голос был спокойным, ровным, но в нём звучала та особая настойчивость, с какой говорят тем, кто слишком долго игнорировал сигналы собственного тела.
— Агата Аристарховна поступила в состоянии выраженного переутомления, — начала она, не заглядывая в бумажки, будто знала диагноз наизусть. — Мы провели все необходимые обследования: кардиограмма, кровь, МРТ. Сердце в порядке, серьёзных патологий не выявлено. Но её организм… буквально на грани.
— Что это значит? — спросила я, уже предчувствуя ответ, но надеясь, что ошибаюсь.
— Это значит, что её тело перестало справляться с нагрузкой. Длительное перенапряжение, хронический недосып, эмоциональное выгорание. Такие вещи накапливаются годами, пока не наступает момент, когда организм сдаётся. Обмороки, нарушения сна, скачки давления, тревожность — это всё не болезнь в классическом понимании. Это — сигнал. Вопль организма: «Остановись».
Макар медленно провёл рукой по лицу. Он выглядел не столько испуганным, сколько… разоблаченным. Будто эти слова были адресованы не только маме.
— Значит, она поправится? — спросил он с осторожной надеждой.
— Если изменит ритм жизни — да, — мягко ответила врач. — Но восстановление займёт время. Не одну неделю и даже не месяц. Её система жизнеобеспечения работала на износ. Теперь ей нужно учиться быть бережной к себе. Медленно жить. Спокойно. Без планов на сто шагов вперёд и без попыток спасать всех и сразу.
Папа всё это время молчал, уставившись в пол. Его обычно жёсткие плечи были чуть опущены. Он был рядом, но, казалось, сражался с чувством вины.
Врач встала и подала папку.
— Мы её выпишем через день-два. Пока стабилизируем давление и сон. Но дома вы должны создать для неё пространство, где она не будет чувствовать, что обязана быть железной. Устойчивость — это не всегда сила. Иногда — это умение вовремя остановиться
Когда врач вышла, мы молчали — каждый в своих мыслях. Воздух в палате, как и прежде, был наполнен тишиной, но уже не такой тяжёлой. Скорее — осмысленной. Тишиной после бури. Я медленно достала телефон, сделала глубокий вдох и набрала Илью.
Он ответил почти сразу, голос сонный, ведь у него была глубокая ночь, но в нём тут же проскользнула тревога.
— Что случилось?
— Всё хорошо, — сказала я. — Правда. Просто мама устала. По-настоящему. Её организм сказал «стоп», и теперь она должна отдохнуть. Настоящий отдых, без графиков и совещаний. Ты должен знать, Илья. Она твоя мама тоже.
Он замолчал на пару секунд, потом резко выдохнул:
— Я прилечу.
Но прежде чем я успела что-то сказать, трубку взял папа. Его голос был мягким, но твёрдым:
— Нет, Илья. Ты остаёшься там. У тебя сейчас экзамены, мы справимся. Мы с мамой уезжаем. На Мальдивы. Без ноутбуков. Без телефонов. Без срочных дел.
Пауза. Мы с Макаром одновременно подняли головы.
— Мальдивы? — переспросила я.