Я знала, что он собирался сказать, но только улыбнулась снисходительно, как и в прошлый раз, когда Слава сокрушался, что я… Цитирую дословно: «Ты, Мышка, не видишь, как на тебя смотрят многие наши ребята, а сама бегаешь за стариком».
Не бегала – он ошибался. Я просто хотела любить. Честно говоря, даже на взаимность не рассчитывала…
— Слава, я взрослая девочка, могу целоваться и даже трахаться, с кем моей душе и телу угодно.
Он поморщился, посмотрел на меня со смешанными чувствами – сожалением со злостью.
— Ты не была такой.
— Многое изменилось за то время, пока мы не виделись. Кстати, Слава, почему ты пошел к моему отцу?
— А то ты не знаешь, Мышка.
Я знала, но никогда не давала повода. И теперь точно отец узнает, что ко мне заходил Эрик. И узнает во всех подробностях.
Уже не один месяц я плевала и на себя, и на людей вокруг, но почему-то не хотела, чтобы папа капал на мозги Эрику. Он ни в чем не виноват. На самом деле никто ни в чем не виноват.
И даже когда я впервые надралась до поросячьего визга и пришла домой, понимала, что родителей обвинять бессмысленно, но мне надо было на кого-то перебросить часть своего груза…
— Так зачем ты пришел? – вспомнила я, что Слава все еще стоит в палате и сверлит меня взглядом.
— Я на дежурстве, решил спросить, как дела.
— Жаль, а я думала, что выпить принес.
— Юля…
— Иди отсюда, я посплю.
Спать мне не хотелось, а вот от Славы избавиться – очень. Неужели я Пашу так же душила своими чувствами? Я старалась быть ненавязчивой, просто иногда быть рядом. Не для него – для себя.
Да и Слава вроде бы ни тогда, ни сейчас ничего не делал, но я чувствовала, и если раньше была какая-то вина за то, что не могу ответить взаимностью, то теперь лишь глухое раздражение.
Неужели непонятно? Не полюбила раньше, не полюблю и сейчас.
— Смотрю, Мышка, твои вкусы не изменились, — услышала я, закрыв глаза.
Дело не во вкусах. Почему люди делают выводы без оснований? Я понимаю, если бы Слава застал меня с Эриком в постели, но я туда не собиралась. Да и поцеловала я его всего лишь в щеку. В этом не было никакого сексуального подтекста, и я еще пребывала в легкой прострации после слов Эрика, что он знал Пашу и был на моей операции.
— Юля, — я узнала отца по голосу, но не было сил даже голову повернуть.
Я смотрела в больничный потолок, привязанные руки и ноги затекли.
— Ты это сделал?
Он должен был понять, что я имела в виду.
— Я боялся, что ты с собой что-нибудь сделаешь.
— Отвяжи меня.
Отец поднялся и склонился надо мной. Он, судя по всему, не спал всю ночь, просидел рядом со мной, что даже удивительно, учитывая наши отношения.
— Хорошо, — согласился он.
— И отмени лекарства. Я чувствую, что меня чем-то накачали.
— Это всего лишь успокоительное.
— Не надо больше.
Я потерла свободные запястья и попыталась подняться.
— Юля!
— Я просто хочу его увидеть.
По сравнению с прошлым вечером я была спокойна. Все выгорело в том эмоциональном всплеске, который я даже помнила плохо. Помню, как меня держали, как пытались что-то объяснить, потом укололи, и утром я уже проснулась в палате, привязанная к кровати.
— Юля, у тебя вчера шов разошелся, не вставай.
Я знала, о чем отец не хотел мне говорить. Я знала, что делают с такими… Такими, как он.
— Хорошо, я не встану, только пообещай мне, — я посмотрела на отца.
— Не терзай себя, Юля, — он покачал головой, заранее понимая мою просьбу.
— Папа, это твой внук, а ты уже дал его безымянного завернуть в бумагу. Дашь точно так же утилизировать? – на последнем слове голос все же сорвался.
— Я договорюсь, их похоронят вместе с Павлом Алексеевичем…
Для меня это было важно, и отец должен понять. Он ушел, и я снова с полным безразличием уставилась в потолок. Не знала, чем меня накачали, но двигаться было тяжело, мысли стали вязкими, но боль никуда не ушла. Она даже не притупилась, я просто не могла ее проявить.
Я знала, как медик, что мой ребенок еще не был ребенком. На таком сроке это был выкидыш, а не преждевременные роды, но с самого первого дня, как я узнала, что беременна, он уже был моим ребенком. И в этой ситуации неважно, медик ты или художник.
Отец вернулся быстро, посмотрел на меня и спросил:
— Ты готова к этому?
Нет, я не была готова, но была должна.
— Да, — кивнула я. – А сейчас оставь меня одну…
— Юля, тебе двадцать шесть, ты не можешь хоронить себя вместе с ними…
— Папа!
— Хорошо, я ухожу.
Он держался отстраненно, но я видела, что переживал. Только переживал он за меня, а не из-за смерти моего мужа или ребенка. А что за меня переживать? Вот она я, лежу на больничной койке, жива и относительно здорова.