Внутри, под негромкие, меланхоличные аккорды своего утреннего плейлиста, Маркус ритуальными движениями начал готовить пространство к новому дню. У него был впереди целый час одиночества, прежде чем хлынут первые посетители — спешащие на свои офисные каторги, поглощенные суетой восьмичасового дня.
Он уже наливал себе первый, самый желанный эспрессо, когда дверь звякнула.
— Извините, мы пока закры… — начал он заученную фразу, но голос застрял в горле.
На пороге стояла она. Девушка-книга. Та самая, чей образ не давал ему сомкнуть глаз прошлой ночью. Та, с глазами, выцветшими от бессонниц или слез, и осунувшимся, но все еще хранящим следы былой красоты, лицом.
Теперь, в рассеянном свете кофейни, он мог разглядеть детали. Ее кеды были стоптаны до такой степени, что казалось, вот-вот расползутся по швам. Аромат, ворвавшийся вместе с ней, — не сладкий и не женственный, а горьковатый, древесный, с нотой кожи и дыма, скорее унисекс, но с уклоном в мужское начало. В руках, прижатая к груди, — та самая книга. Теперь он видел название: «Степной волк» Германа Гессе. Томик был потрепан жизнью, корешок протерся, уголки страниц были загнуты в десятках мест, будто отмечая важные, задевшие душу моменты. И последнее — кольцо на безымянном пальце. Слишком большое, болтающееся, будто надетое на палец, к которому оно никогда не предназначалось.
— Простите, что тревожу в столь ранний час, но я очень спешу... — ее голос был низким и ровным, как струна, натянутая до предела перед бурей. Она смотрела куда-то мимо него, словно боясь, что пустота ее взгляда выдаст все тайны. — Поэтому, двойной эспрессо. Без сахара.
— Конечно, — кивнул Маркус, и в тишине, последовавшей за его ответом, прозвучала невысказанная мысль: «Она не узнала меня».
Ирония судьбы заключалась в том, что именно сейчас, после всех лет у плиты и бесчисленных смен, его мастерство решило его покинуть. Воздух, шипящий от пара, ожег кончики пальцев; тяжелая керамическая кружка, выскользнув из рук, грохнулась о столешницу, и этот неприятный, оглушающий лязг на мгновение заглушил даже музыку. Собственное дыхание сперло в груди, словно он не стоял на месте, а бежал марафон по зыбкому песку снов, которые рассеялись с ее появлением.
Маркус боялся, что она видит этот его внезапный, непрофессиональный маскарад. Он опасливо взглянул на нее, но девушка оставалась в своем коконе. Ее взгляд был прикован к книге, а пальцы медленно, с почти религиозным трепетом, водили по потрепанному корешку «Степного волка», будто она считывала невидимые буквы шрифта Брайля, скрытую правду текста.
— Вам... будет удобно за тем столиком? — его голос прозвучал хрипло, и он кивнул в сторону угла у окна, того самого, где утренний свет падал так же косо и пристально, как вчера в полумраке книжного магазина.
Девушка медленно подняла глаза. И в них не было ни смущения, ни раздражения — лишь холодная, бездонная пустота. Это был не просто лед, а вечная мерзлота, копившаяся годами, и таяла она так медленно, что, казалось, этому не поможет ни один огонь в мире.
— Нет. Я выпью здесь, — ее пальцы легким движением коснулись стойки, оставив на глянцевой поверхности два матовых, влажных отпечатка. Прикосновение-метка, прикосновение-вызов. — У меня мало времени.
В этот миг за высоким окном, как по сигналу судьбы, моргнул и погас уличный фонарь. Или, может, это была далекая, немая молния на подступающих грозовых тучах? Вспышка привлекла внимание обоих, заставив на секунду замереть. И в этой новой, сгустившейся тишине, заполненной лишь тихим стоном контрабаса из колонок, торопливыми глотками эспрессо и нарастающим гулом просыпающегося города за стеклом, родилась хрупкая, почти невыносимая гармония. Девушка допивала свой горький кофе, стоя в сантиметрах от него. Маркус, не дыша, ловил это мимолетное единство. И ему снова, с новой, болезненной силой, захотелось остановить время и остаться в этом тревожном, но живом моменте с ней — подольше. Навсегда.
Тишину между ними разрезал её голос, бесцветный и мелодичный одновременно, словно звук ветра в старых трубах.
— У вас очень вкусный кофе. Вас кто-то этому научил?
Маркус поднял взгляд и наконец встретился с ней глазами — и утонул. Всего мгновение назад её глаза казались выцветшими, а теперь в их глубине тлел странный зелёный свет, как отблеск далёкой звезды в болотной воде. Это могла быть игра предгрозового света, но его сознание цеплялось за эту перемену. Её взгляд был бездонным и видел его насквозь, проникая под кожу, к самым потаённым мыслям.