Просыпаюсь от настойчивого ощущения чужого взгляда. Открываю глаза. Так и есть, пациент не спит и внимательно изучает меня. На доли секунды во взгляде мелькает что-то странное, чего там никак не может быть. Густые ресницы опускаются, поднимаются вновь. И вот уже на месте привычная язвительность. При дневном свете хорошо вижу цвет его глаз. Они все же серые, с легким голубым оттенком. Красивые. Были бы красивые, если бы не насмешка в них. Морщусь, выпрямляясь. Разминаю затекшую шею. Вздыхаю.
Тянусь ко лбу парня, проверяя температуру. Не так горячо, как ночью. Но все еще выше, чем нужно. В мужском взгляде удивление и снова то странное выражение. Но так же быстро исчезает.
— Пить хочу, — разлепляет сухие губы. Про «доброе утро» даже не вспоминает. — У тебя кровать неудобная? Диван лучше? — снова язвит, хотя языком еле ворочает. Закатываю глаза, качая головой. Иду на кухню, притаскиваю стакан воды. Подношу к его губам. Он хмурится и перехватывает стакан. Рука дрожит, разливает часть на себя, выпивает жадно. Откидывается на подушку. Видно, что ему все еще плохо.
— Как тебя зовут? — задаю запоздалый вопрос. Но вчера как-то было не до него.
— Кир, — отвечает хрипло. И добавляет: — Не стесняйся. Если скажешь «неприятно познакомиться», я переживу.
— Ты всегда ведешь себя, как капризный ребенок, когда болеешь? Или это мне так повезло? — интересуюсь с усмешкой.
— Всегда, — отрезает хмуро. — Но вообще я редко болею. Не привык быть настолько беспомощным, — говорит вполне по-человечески.
— Есть хочешь?
— Нет. В сортир хочу. Но не уверен, что дойду.
— Вставай, помогу, — предлагаю, ожидая очередной издевки. Но он лишь бормочет что-то неразборчиво и, сцепив зубы, принимает вертикальное положение. Пытается подняться и не возражает, когда я подхватываю его за талию. Видимо, серьезно припекло. Медленно шагаем к туалету. Ловлю себя на том, насколько приятно ощущать под своей ладонью гладкую, горячую кожу. Ночью он пропотел, чувствую терпкий мужской запах. И удивляюсь, что это совсем не отталкивает. Наоборот, нравится. Вообще, я очень чувствительна к запахам. И уж чужой пот никогда не привлекал.
Знаю теорию: если женщине нравится запах вспотевшего мужчины, значит, они с ним идеально совместимы на уровне гормонов и химии. Только в эту теорию забыли включить совместимость характеров. Вряд ли существует женщина, что придет в восторг от характера Кира. Это точно не я. Кстати, мысль, что такая женщина, возможно, есть в его жизни, мне неприятна. Хотя уж точно меня не касается. Если лекарства подействуют, через несколько дней он сможет уйти. И я забуду эту историю.
После туалета Кирилл отправляется в ванную. Помощь даже не предлагаю, вчерашнего хватило. Перестилаю постель и готовлю завтрак. Пусть аппетита у моего пациента нет, силы поддерживать надо. Слышу, как выходит в коридор. Выглядываю. Стоит, прислонившись к стене, бледный, с закрытыми глазами. Подхожу и подхватываю молча. Идем вместе в зал. Теперь от него пахнет моим гелем для душа. И немного собой. Тоже вполне приятно.
Помогаю Киру устроиться на диване, подкладывая под спину подушку. На журнальном столике ждет поднос с едой: каша и омлет. И еще чай с травами. Парень бросает на него взгляд, кривится и спрашивает:
— Мяса нет?
— Нет.
— Только не говори, что ты противница убийства животных, — смотрит скептически. А мне опять хочется его стукнуть.
— Противница, — цежу сквозь зубы. — Но мясо ем. А тебе нужна легкая пища. Кончай капризничать. Завтра получишь мясо, — подаю ему тарелку с кашей. Разглядывает ее, как что-то непривычное. Поднимает на меня хмурый взгляд и вдруг произносит хрипло:
— Спасибо…
Мое раздражение сразу сдувается. Ничего не отвечаю. Киваю и иду на кухню есть свой завтрак. Между прочим, тоже омлет с кашей.
Глава 5 Кирилл
Ночь проходит в бреду, как продолжение гребаного кошмара. На меня опять охотятся, гонят, как дичь. Я бегу, заливая кровью асфальт. Тело горит, голову словно сунули в печку. Когда пылающего лба неожиданно касается прохладная ладонь, ощущаю блаженство. Умоляю прохладу остаться со мной. И она остается. Вторая половина ночи гораздо спокойней. Мне легко и хорошо. Словно вернулся в детство, когда родители еще воспринимались небожителями. Отец не начал учить меня ремнем, а мать не предала своим безразличием.