О как. Целое собрание ради восхваления кучки местных любимчиков. Мужчина затянул монотонное пение, восхвалявшее Свет, очевидно веселое мероприятие для того, чтобы если кто и хотел спать, то после таких издевательств такое желание пропало начисто. Это было не интересно, а вот то, как иллюзорно зависшие в воздухе осколки занимались каждый своим цветом по мере того, как мужик продолжал петь завораживало своим мягким сиянием. Стоило улучить момент и рассмотреть поближе выдумку собственного сознания.
Но только как ни будь потом. Навязаться с Лизой к её верной подружке помешанной на осознанных снах и вернуться однажды в эту забавную фантазию. А пока хотелось только одного: проснуться в продуваемой всеми ветрами палатке под крики стажеров и бывалых археологов, спорящих до хрипоты, найти во всей этой круговерти Марка и прижавшись к парню рассказать про странный сон, как мы делали каждое утро.
В груди защемило от тоски и хотелось плакать. Даже если во сне не прошел ещё и день, то по ощущения казалось, что близких я не видела уже слишком давно. А от реальности происходящего казалось, что и не увижу уже. Только долго предаваться грусти не вышло – студенты заволновались и наконец поток потянулся обратно к общежитиям.
Потоковая аудитория была по настоящему огромной, круглое помещение в одной из башен до которой оказалось добраться настоящим испытанием – как пешком подняться на десятый этаж – и в реальности можно было бы заменить этим кардио тренировку, а так… дыхание удалось восстановить только поднимаясь вверх, на последние ряды. Других мест, как ни странно, не осталось. Таким даже первый курс уже не грешил, но сон есть сон.
— Темно и душно, вот где обитают студенты, — весело фыркнула женщина, удивленно вскидывая тонкую бровь. Да, Ллэри похоже была из тех, кто всегда с сияющими глазами сидел на первых рядах и активно учувствовала в опросе. Это я, наивно поверив, что мой променад наверх, на излюбленную галёрку убережет от вопросов. Но удача даже во все повернулась нижними девяносто. — А ответьте мне Кэрхуа…
Стоит ли говорить, что собственное сознание поизмывалось о души и ответа я не знала? Для меня и вопрос-то прозвучал тарабарщиной: как вопрос из ядерной физике заданный гуманитарию на китайском с несколькими диалектами вперемешку. Женщина растеряно поморгала густо выкрашенными в синий ресницами, неловко кашлянула, скрывая удивление и– да, выписала наказание на издевательски розовом листочке. Там даже время было, выписанное каллиграфическим подчерком и ведущее отсчет до этого самого наказания, что убавило мой первый порыв выкинуть бумажку, особенно под полными непонимания взглядами вчерашней компании. И если рыжик с брюнеткой почти подскочили с места, очевидно изнывая от вопросов, то оставшиеся двое нахмурились сильнее и склонили головы друг к другу и хоть явно шептались, но слышно их не было.
Наказание выпало на местный обед, до которого мне удалось пережить ещё две пары без выговоров нагло проскользнув в кружке каких-то болтливых девчонок, те если и удивились, обменявшись странными взглядами, но ничего не сказали.
А потом я встретилась с ним.
Жутким громадным чугунным котлом, плохо пахнущим, зеленоватым и склизким даже на вид, от чего захотелось кинуть предложенную тряпку обратно лаборанту в лицо. Можно было смириться со многим: плутанием по лесу, странным местом окруженным туманом – даже из окон самой высокой башни за стенами не было видно ничего, кроме этой серой непроглядной стены – и с утренним завыванием странного мужика. Но добровольно лезть в какую-т пакость – увольте. Сон и так неприлично затянулся. И раз уж испробованные щипания самой себя, – а было больно, даже следы от когтей остались темными полумесяцами на запястье, – не помогли пришло время вспомнить трёп Лизки. Та всегда делала большие глаза и страшным голосом вещала: «нельзя говорить во сне, что знаешь, что это сон». Почему так делать нельзя не запомнилось, а других вариантов и не оставалось. Мало ли, во сне порог боли куда выше и собственноручных издевательств мало.