В двери постучались. После короткого разрешения, в комнату вплыла Горчакова, на руках у которой, вертя какую-то игрушку, восседала его дочь. Сейчас она была похожа на Мадонну. Мягкие черты лица, освещаемые лишь тонким лучом солнца, готового опуститься за горизонт. Она несла девочку нежно, осторожно, будто ценную ношу, готовую разбиться от одного неосторожного жеста. Анастасия, цветок его увядающей жизни, была скрыта от назойливых лучей нежной, почти крошечной рукой девушки. Это картина, на которую можно было смотреть вечно.
Малышка, увидев папу, радостно потянула руки к нему.
- Девочка моя, папина радость, иди ко мне, - Шахов протянул руки к дочери. Та бодро переползла к отцу и принялась за пуговицы на его пижаме. – Принцесса моя. Ты, говорят, капризничала всю ночь, а? – Он кинул осторожный взгляд на девушку.
Можно ли ей доверять? То, что он ей слегка симпатизировал, не означало, что Горчакова должна стать его доверенной особой! Кому сейчас вообще можно верить? Если он даже в Найденове начал сомневаться, а они знакомы с ним с юности. Тем более Шахов угрожал ей, хочет убить ее муженька, а это не располагает к доверительным, дружеским отношениям. Почему же она тогда нянчилась с его дочерью? Зачем вызвалась ухаживать за ним? В чем причина их бесед? Зачем же она обратила его внимание на туфли? Эти действия никак не вписывались в картину ненависти и презрительного отношения. Хотя кто знает, что же у нее в голове?
А с другой стороны, какой ей прок от его смерти? Неужели Горчакова настолько глупа, думая, что после его смерти, ее драгоценный Володенька будет в безопасности? Да вот нихрена! Шахов уже обговорил это с Найденовым, если он внезапно умрет, то все его дела должен взять на себя начальник охраны, в том числе и воспитание дочери. А Найденов-то прикончит и Белецкого, и его женушку, ибо не связан с Горчаковым какими бы то не было связями.
Скорее всего, у нее есть запасной план, который Вероника готовится воплотить, как только Шахов передаст ее в руки муженька. Но вопрос в том, входит ли в ее план его убийство? Да нет, что она идиотка, что ли?
Но, несмотря на его копания, вопрос доверия остается открытым. Можно ли ей доверять? Сейчас, именно в это секунду, когда она расслабленно, сложив ноги по-турецки, сидит и смотрит на дочь в его руках? Можно ли ей доверять? Нет, пока нельзя, а там посмотрит.
От этой пленки зависело очень многое. Нужно сегодня же ночью просмотреть ее, иначе он просто сойдет с ума от подозрений и недоверия даже к самым близким и преданным людям. Это напомнило ему Калиновского, который под конец своей жизни окончательно спился, а перед этим регулярно терроризировал своих людей, то закапывая в землю живьем, то избивая, то штрыкая в них ножом. В такого человека превращаться хотелось меньше всего. Своих людей он уважал и каждому верил, как самому себе. Шахов решил, что если его подозрения не подтвердятся и начальник охраны будет невиновен, он обязательно съездит к той девушке. Нужно как-то реабилитироваться перед другом.
- Коля сказал, что ты завтра на работу наметился ехать, - тишину нарушил девичий голос. Шахов улыбнулся, Найденов все-таки решил настоять на своем. Хорошо, хоть не сказал про Горчакова.
- С каких пор для тебя он Коля? – Роман Сергеевич решил перевести тему.
- С тех самых, когда ты трупом на лестнице валялся, - мрачно проговорила Горчакова. – Тему не переводи. Ты знаешь, что у тебя еще постельный режим? Завтра ты никуда не поедешь.
- Опа, с каких это пор тебя начало интересовать мое здоровье? – Недоумевал Шахов, столкнувшись с насупленным выражением лица. – Ну, так вот, я уже взрослый мальчик и могу делать все, что мне заблагорассудится. И ты мне не указ.
- Ну и хрен с тобой, - девушка встала и быстро направилась к выходу. – На ужин сам спустишься. Я Валентину Семеновну предупрежу, - и вышла.
- Охренеть просто. Женщины, - малышка на его руках заерзала, приготовившись заплакать. – Не плачь, солнце мое, папа все уладит. Нужно только подняться.
Пересадив малышку на кровать, Роман Сергеевич осторожно спустил ноги с кровати. Трость, по обыкновению, стояла возле тумбочки так, что до нее можно было дотянуться. Шахов одним рывком, опираясь на трость, поднялся с кровати. Боль, предательской змеей, обвила ногу от лодыжки и до самого таза. Роману Сергеевичу показалось, что у него даже глаза больше стали. Привыкнув к ноющей боли, он осторожно сделал первый шаг. Самым большим страхом сейчас было упасть с малышкой на руках. Шахов медленно начал перебирать ногами сначала до шкафа за халатом, а потом до тумбочки с лекарствами. Приземлившись на нее, Шахов открыл шкафчик с годовым запасом таблеток кеторола, сильного обезболивающего средства, которое он прописал себе сам. Выпив сразу две таблетки, Роман Сергеевич почувствовал желанное облегчение, будто кто-то медленно развязывал узел, которым все время была связана его нога. Просидев еще несколько минут, мужчина осторожно поднялся, на секунду зажмурив глаза, боясь снова окунуться в омут боли. Но нет, лишь легкий дискомфорт. Он решился глянуть на свою ногу. Замотанная в эластичный бинт, она представляла весьма жалкое зрелище.