- Есть, - он открыл файл с надписью «Коровина Юлия Ивановна». - 20 лет. Образование: среднее специальное. Родилась в какой-то дыре. Не участвовала. Не привлекалась. Не замужем.
Шахов быстро нашел свой телефон.
- Алло, здравствуйте, Яков Израилевич.
- Привет, Рома. Что в такое время звонишь? Случилось чего?
- Да, можно вас попросить тихо пробить одну особу.
- Конечно можно. Что за особа?
- Коровина Юлия Ивановна, 20 лет. У меня горничной работает.
- Не вопрос. Завтра все будет. Заезжай.
- Спасибо, - и отключился.
Тяжело вздохнув, Шахов направился в свою спальню. Валентина Семеновна должна была уже уложить Настеньку в постель. Вот завтра все и выяснится. Вот только сейчас Роман Сергеевич боялся новых палок, которые могли застрять в его колесах.
Поднявшись к себе, он осторожно уселся на кровать. Действие таблеток начинало ослабевать, боль потихоньку возвращалась. Шахов устало потер шрам на лбу. Сейчас, как никогда раньше, он остро ощущал себя развалиной, старой, никому ненужной машиной, давно вышедшей из строя, но еще претендующей, по своей глупости, на новые детали. Роман Сергеевич почти чувствовал, как его предает его собственное тело, как тяжело ему становится подниматься по лестнице или разглядеть мелкий шрифт на бумаге. Он еще пытался развлекаться в постели с молодыми любовницами, но прекрасно понимал, что все они с ним из-за денег. Он был одинок, совсем один, как перст. Может, это и толкнуло Калиновского к бутылке? Осознание собственного одиночества, ничтожности и никому ненужности?
Шахов положил голову на сложенные на трости руки. Тяжело! Тяжело осознавать, что твоя жизнь неумолимо близится к закату. Это чувство подобно тому, что чувствует водитель, сидя в машине со сломанными тормозами, предчувствуя столкновение с деревом. Но у него был луч Солнца в этом темном мире, его доченька, его радость. Он должен дотянуть до ее совершеннолетия. Хоть как-нибудь, а потом можно и на покой, и в могилу.
Он осторожно отставил трость и улегся на кровать, успевшую остыть за время его отсутствия. Шахов закрыл глаза, собираясь отдаться медленному потоку своих мыслей, но вдруг он услышал, как тихо скрипнула дверь, на секунду впустив в темную комнату каплю света. Потом рядом с ним прогнулась кровать. Роман осторожно притянул несопротивляющуюся девушку в свои объятья. Так они и уснули: хрупкая молодая женщина в объятьях могущественного, но одинокого мужчины.
Глава 24
Вероника просыпалась медленно. Ее голова мирно покоилась на груди Шахова, а согревали девушку его крепкие объятья. Левая рука, завернутая в перчатку, лежала на тонкой девичьей талии, правая же – на теплом стеганном одеяле. Мужчина спал. Лишь изредка в темноте комнаты можно было различить почти незаметные движения век. Во сне адвокат хмурился, от чего морщины на его лице походили на глубокие рубцы, жестоко искажающие бледное лицо. Шрам на лбу красной полоской светился на белой коже. Беспокойный сон иногда заставлял Шахова сводить брови на переносице и еще сильнее сжимать тело девушки в своих объятьях.
У Вероники сейчас было два выхода: немедленно уйти из комнаты, или продолжить лежать в объятьях этого местами несносного, но такого… такого… Она не могла подобрать слов, чтобы описать его. Но девушка решила, что выберет второй вариант. Вероника понимала, что после того, как она пришла сюда сама, бежать будет глупо. Ее же никто сюда не тащил. Она сама взяла и пришла в комнату к мужчине, который держал ее у себя.
Вероника задумалась. Через два дня, он передаст ее мужу. Осталось всего два дня. При упоминании этого срока в душе селилось очень странное чувство, чувство страха. И девушка не понимала его природы. Чего она боялась? Неужели возвращения к Володе? Нет! Она не может, не должна. Все годы, что они женаты, он был ее опорой и поддержкой. А сейчас, получается, Вероника не хочет возвращаться домой, к нему? Глупости! Она, конечно же, хочет, чтобы это закончилось! Хочет, снять этот дешевый спортивный костюм, белую майку и, застиранное до дыр, спортивное белье, в котором проходила все эти дни, за исключением того дня, когда ей вернули ее вещи для прогулки. Хочет, также облачится в свою одежду, качественную, брендовую, что заставляла даже самых избалованных и искушенных ценительниц высокой моды прятать в глазах зависть. Хочет, выйти из этого дома, чтобы потом… потом… Неужели вернуться?