Девушка тяжело вздохнула. Рука в перчатке дернулась, переведя ход мыслей в совсем другую сторону. Она ни разу не видела его без этих кожаных перчаток. Дедушка когда-то говорил, что Шахова очень сильно избили, сломали ребра, раздробили кости ноги, но про руки и словом не обмолвился. Что же у него там? Когда Вероника переодевала адвоката, увидела насколько все плохо с ногой: от бедра до коленной чашечки тянулась широкая красная полоска, под коленом она переплеталась с другой почти такой же и тянулась аж до самой лодыжки. Это чем-то напоминало дьявольскую косу, или хлыст, отплетающий ногу, худую и безволосую. Эти шрамы так и манили прикоснуться к ним, почувствовать рельеф, перенять хоть каплю боли.
Было ли ей его жалко? Нет! Это чувство нельзя назвать жалостью. Скорее сопереживанием, ведь они были чем-то похожи. Оба чуть не лишись жизни, и оба из-за одного и того же человека. В память об этом событии у них остались метки: у него истерзанная нога, шрам на лбу и, скорее всего, на руке, а у нее исполосованная спина, которой она боится поворачиваться к людям, каждую секунду ожидая нападения.
Но колоссальное различие между Шаховым нынешним и Шаховым десять лет назад было не в этом, а в том, что человек, лежащий рядом, был ей не знаком. Да вряд ли можно вживую узнать человека за неделю, но за то время, что она за ним наблюдала, Вероника что-то узнала о его привычках, пожеланиях, тайных страстях, но сейчас она его не знала. И это порождало новые и новые желания, узнать, догадаться, добиться.
Да и она тоже изменилась, наверное, сильно. Девушка вспомнила одни из самых страшных недель своей жизни. Тогда она лежала в доме дедушки на втором этаже, действие лекарств уже ослабевало, разум, отравленный наркотиками и сильными обезболивающими, начал очень слабо проясняться. До нее доносились звуки похорон, плач, соболезнования. Тех минут трезвости Веронике хватило, чтобы понять, что плачут по ней. Но новая доза снова обрывала ее связь с миром и погружала в долгий наркотический сон. Потом была долгая реабилитация. Ушли годы, прежде чем она перестала бояться темных комнат и пустых помещений, даже ее дома, того дома на Павловом Поле, который так любила. Веронике постоянно казалось, что стоит ей повернуться спиной к двери, как обязательно кто-то воткнет в нее нож.
Истерики, слезы, кошмары по ночам, в которых телефон в ее кармане не включается и она умирает в луже собственной крови, так и не сообщив дедушке, где она. Так она и провела первые два года, потом Европа: Чехия, Франция, Италия. Именно эта страна своей, не похожей ни на что, архитектурой, культурой и изяществом привила ей любовь к красоте. Узкие улочки, переполненные маленькими ресторанчиками, широкие дороги, заставленные с двух сторон велосипедами, итальянские барышни, поражающие своими формами и пристрастием к сигаретам, от которых их зубы к старости становились желтыми. Там, в той далекой солнечной стране, после своего побега, жил и работал Ганнибал Лектер, или доктор Фелл. Там же жила и работала она, Вероника Горчакова, или Изабелла Зотова. Вот такая вот интересная параллель!
Девушка усмехнулась, а грудь мужчины вздернулась. Вероника повернулась к нему:
- Пора, красавица, проснись: открой сомкнуты негой взоры, - процитировала она, увидев как веки мужчины дернулись.
- Когда же твой маленький язычок перестанет язвить? – Шахов усмехнулся, прижав девушку еще сильнее.
- А что я такого сказала? – Вероника почти невинно улыбнулась.
- И, правда.
Мужчина кинул взгляд на часы, нахмурился.
- Мне пора ехать, - он разжал объятья и свесил ноги с кровати, намереваясь встать.
- Кто с тобой поедет? – Нахмурилась девушка, былой гнев, испытанный ею вчера, возвращался.
- Охрана моя, - Шахов дотянулся до трости и встал, чуть помедлив.
- А ты не хочешь еще хотя бы день отлежаться?
- Нет, - в голосе слышалась настойчивость. – Я тебе уже сказал, что не собираюсь здесь разлеживаться, а уж тем более спрашивать твоего благословения.
Сказав это, Шахов медленно направился в ванную комнату, оставив ее одну, как будто она девушка на одну ночь.
- Упрямый баран, - процедила она и резво направилась в свою комнату.