Увеличил фото. Что за ерунда? Личинка какая-то? Муха? Катышек с одежды? Зернышко?
Часто моргая, отложил телефон и тут же воочию увидел то, что казалось на фотографии вытянутым пятнышком.
— Фу! — Перевел взгляд на ежа. — Серега, как ты мог?! Нет, так не пойдет! Мы же с тобой договаривались. Блин… Ты вероломно накекал мне на кровать! Даже не постыдился. Это не по-мужски, братан. — Встал, аккуратно прижав ежа к груди. Оглянулся в поисках какой-нибудь бумажки. — Я и так в полной заднице. Только твоих какуль мне не хватало.
13
Настя
— Тебя точно не нужно проводить? — Пашка открыл окно, оглядывая укутавшуюся в темноту улицу.
— Нет. — Махнула в сторону больничного комплекса. — Тут недалеко, всего сотня метров. Спасибо, что подвез.
— Ты не переживай, — он потер пальцами покрасневшие от усталости веки, — найдется твой ёж.
— Ага. — От напоминания о том, как я виновата, снова стало тошно.
— Еще раз спасибо за курсовую!
Кивнула ему. Пашка закрыл окно и уехал.
Зажав в кулаке деньги, я поспешила в больницу. Часы посещений уже подходили к концу, но ведь теперь они брали меня на работу? Дай Бог — не выгонят. Да и отношение к тем, кто ухаживает за лежачими родственниками, все-таки другое — это помощь медсестрам, а ее не могут не принять. Сами работают едва ли не за «спасибо».
Надев бахилы и специальный халат, расписалась в журнале посещений и поднялась наверх. Разговор с Владимиром Всеволодовичем не был простым. Санитаркой они меня брали, так как работать в отделении всегда было некому, и даже по поводу графика пошли навстречу, но вот новости, пришедшие утром «сверху», от начальства, совершенно не радовали. Мест, как сказал заведующий отделением, в больнице и так не хватало, а их планировали еще и сократить в ближайшем будущем на треть. А пациентов из закрытых (благодаря подобной оптимизации расходов) районных клиник теперь тоже направляли на лечение в город.
— Никто не знает, что теперь будет. — Он постучал карандашом по столу. — Я и сам не понимаю, как мы будем справляться. Но чиновников это не волнует. Сказали сократить расходы и поднять зарплату по стране, а какими методами это все планируется достигать, им все равно.
— И что теперь будет с моей мамой? — У меня все внутренности сжались от страха.
— Ты не волнуйся. — Покачал головой Владимир Всеволодович. Он посмотрел на меня по-отечески тепло, но уверенности в его взгляде не было. — Это случится не сегодня и не завтра. Не выгонят же они на улицу больных, находящихся на ИВЛ[1]? Так что не думай пока об этом. Придумаем что-нибудь.
— Хорошо. Спасибо. — Я встала и на ватных ногах направилась в палату.
В коридоре пахло хлоркой и медикаментами. Кажется, эти запахи уже въелись в стены насквозь. Стоило провести здесь хотя бы полчаса, и твоя одежда, волосы и кожа тоже пропитывались этим тяжелым запахом страданий, боли, надежды и смерти.
Я замерла у входа в палату.
Реальность опустилась на мои плечи тяжелым свинцовым плащом. Все, что медики делали для моей мамы до сегодняшнего дня, безусловно продлевало ее жизнь, но, к сожалению, ничего не гарантировало. Совершенно. Только в мыльных операх пациенты приходили в себя и тут же начинали улыбаться родным и весело разговаривать. На самом же деле, выживание тех, кто пребывает в коме, составляет менее пятидесяти процентов от числа таких больных. И только лишь десять процентов людей из нее вышедших имеют прочные шансы восстановиться после нее полностью.
Я знала, что, если мама однажды проснется, то может остаться и в вегетативном состоянии — это то, что зовется в народе «овощем». Но и к такому раскладу мы с дядей Костей тоже были готовы. Лишь бы она только жила.
Если честно, сам уход за лежачим больным не был самым тяжелым во всей этой ситуации. Хотя и нужно было постоянно контролировать, чтобы белье под мамой было сухим и чистым. Хоть и приходилось все время тщательно протирать асептиками сгибы ее рук и ног, подмышечные впадины, промежность. А еще менять белье, осторожно переворачивать ее тело с боку на бок или подкладывать специальные валики под локти, пятки и поясницу. Даже кормление или клизмы были не самым тяжким в заботе о моей матери.
Самым страшным было полное отсутствие какой-либо конкретной информации. И в чем-то я даже понимала врачей. С одной стороны они не хотели разглашать всей информации о состоянии больных, с другой просто не были уверены и не знали, что с ними дальше будет. И, наверное, поэтому специально драматизировали события, сильнее сгущали краски — готовили нас к самому плохому.