— Я очень люблю тебя, мама. — Проговорила тихо. — И мне очень одиноко. Может, все из-за этого? И это просто фантазии глупой девчонки. По сути ребенка…
Закрыв веки, снова увидела его лицо. Это явно было чем-то нездоровым. Или… наоборот?
Звонок мобильного ввинчивался в мою голову как саморез.
— А? Что? Чего? Где? — С трудом оторвав голову от подушки, поняла, что это не подушка была вовсе, а больничный матрас, и я все еще находилась в палате мамы. А рядом с моим лицом неподвижно лежала ее рука.
От окна лился свет. Где я? Что произошло? Я что, вторую ночь на стуле провела?
— Настя, у тебя телефон.
— Чего? — Потерев веки, уставилась на медсестру Елену Викторовну, которая пыталась в этот момент измерить маме давление.
— Ты уснула вчера, я не стала тебя будить. Просто подвинула стул ближе и накрыла тебя одеялом. Думала, ты проснешься, и я постелю тебе в сестринской, но ты даже в такой неудобной позе умудрилась проспать утренний обход.
Телефон надрывался. Пошарила по карманам.
— Здесь и врач был?
Она кивнула. Уголки ее губ изогнулись в легкой полуулыбке.
— Ты только не переживай, все наши всё понимают. Мы не хотели тебя будить.
Не удивительно. В последнее время я готова была убивать за лишние пять минут сна, но упорно продолжала думать, что мое тело сделано из адамантия и не нуждается ни в отдыхе, ни в сне, ни в восстановлении. Вот до чего себя довела — засыпаю сидя и где придется.
— Алло. — Ответила на звонок телефона.
— Ежова, ты где? — Олькин голос. — Опять в общаге не ночевала!
Перед глазами промелькнули воспоминания о вчерашнем.
— Да… — Озадаченно почесала голову. — В больнице у мамы уснула.
— А мне сказали, что видели тебя на вечеринке у Гая! Ты что там делала? Все только и обсуждают, что вы вчера вместе были. Помогаешь ему спор выиграть?
— Боже, нет. — Я встала. Шея ужасно ныла, кости ломило, затекшие мышцы молили о пощаде. — Ничего у нас не было. — Покосилась на Елену Викторовну, затем на маму. — Я вообще там по другому поводу была. И ежа своего потеряла.
— Кого?
— Ежа. — Вздохнула.
Удивительно, как меня из больницы еще не погнали.
— Ты что, пьяная? — Встревоженно.
— Вроде нет. — Направилась к раковине. — А который час? О господи!
— Что такое? — Испугалась Оля.
— Ох… — Уставилась в отражение, тщетно пытаясь поправить свободной рукой взбесившиеся волосы. — Думала, что чудище завелось в палате, а это зеркало оказалось.
— Еще бы… — Послышались Олины шаги. — Ой. Насть, а лекции уже через полчаса начнутся. Нужно бежать. Ты придешь?
От паники у меня глаза разбежались, да так, что не смогли сразу сбежаться обратно.
— И… иду, конечно! — Заметалась, отыскивая глазами свою сумку. — Только ты возьми мои учебники и все, что необходимо, ладно?
— Конечно. А как ты доберешься? Опоздаешь ведь.
Мой сонный мозг усиленно включался в мыслительную деятельность. Бежать до остановки? К метро? Все равно не успею к первой паре. Да и единственная активность, на которую способно было сейчас мое тело, это активное шевеление по сторонам выпученными от паники глазами.
— Не знаю…
А еще мама. Мы с ней толком и не повидались из-за того, что я задрыхла.
— Погоди, я попробую с Женькой договориться. Он на машине в универ ездит.
— Исаев?
— Ага. Как раз живет где-то рядом с твоей больницей. Вдруг еще не уехал, сейчас позвоню. Спускайся пока вниз.
— Спасибо… — Только и успела сказать я прежде, чем звонок разъединился.
— Ступай, Настенька, не волнуйся, — словно прочитав мои мысли, сказала женщина, — с мамой все будет хорошо. Я позабочусь.
— Даже не сомневаюсь. Спасибо огромное, Елена Викторовна. — Улыбнулась ей и спешно отвернулась к раковине.
Нужно хотя бы умыться. Выгляжу я ужасно, а холодная вода должна привести в тонус кожу. Исаев не может увидеть меня в таком виде. Он хоть и ботаник, но все же парень. Да еще и в очках, а это значит, все мои недостатки перед его глазами будут как на ладони.
[1] ИВЛ — аппарат искусственной вентиляции легких.
14
Роман
Соскочил с постели в шесть утра.
Практически не спал. Не потому, что проклятый еж топал всю ночь по гладкому полу спальни, а потому, что не мог сомкнуть глаз. Сон совершенно не шел ко мне. Возился, возился, менял позы, то на боку пытался лежать, то на животе, на спине. Вставал, открывал окно, курил, не боясь того, что мать будет ругать за пропахшие дымом занавески, снова ложился — и бесконечно слушал в темноте скрежет по ламинату крошечных ежиных лапок.