Наши взгляды встречаются, и мое сердцебиение ускоряется до предела. Ее большие глаза теплеют, а алых губ касается смущенная улыбка. Это как выстрел в сердце. Бах, и ты теряешь себя. Бах, и тебя больше нет. Ты ничтожен под властью ее красоты и ласкового света глаз. Но вот она останавливается, переминаясь с ноги на ногу, и ты можешь дотронуться до нее. Коснуться, вдохнуть запах волос, погладить бархатную кожу, поцеловать…
— Еще! — Стукнул кулаком по столу. Пока не выбью эту дурь из башки, буду пить. — Еще, я сказал! — Чтобы не чувствовать, как ее тощие пальцы забираются прямо под кожу и вонзаются в мои внутренности. Осушил и с грохотом обрушил обратно на стол. — Еще!
После стольких ночей почти без сна, меня рубануло практически сразу. Картинка заплясала перед глазами, резкая музыка запульсировала в ушах обрывками звуков, сознание помутилось.
«Никто. Мне никто не нужен. Они все куклы. Бездушные куклы для игр. Пустышки».
— И ты! И ты! И даже ты! — Указывал на разодетых, словно танцовщицы кордебалета, и размалеванных девиц всех мастей. — Лживые, фальшивые твари! Лицемерки! — Орал, заплетающимся голосом, не слыша себя.
И кусал губы в кровь.
А потом почему-то потерял равновесие и упал, больно ударившись головой. Распластался на полу, радуясь этой боли. И проклиная ее — значит, живой. Мне хотелось сдохнуть. Я не понимал себя. Не понимал, что чувствую и чего хочу.
— Я никому из вас не верю! — Рычал в размытые лица, отмахиваясь от тех, кто подавал мне руки, чтобы помочь подняться.
Хватал воздух пересохшим горлом и чувствовал в нем привкус смрада, богато приправленного дорогими духами и горьким табаком. Злился и рыдал. Хотел застрелиться собственным пальцем. Меня куда-то тащили. Сопротивлялся. Распахнув дверцу чьего-то авто, блевал едкой злобой и ожесточением, гордостью и горечью обид, смешанных с кровью.
Падал и не позволял себя поднять. Что-то мычал. Мне хотелось исчезнуть, чтобы исправить эту ошибку мироздания — меня. Ненавистного самому себе ничтожества с минимумом мозгов. Шута, пугало с выдранным сердцем и пропитанным насквозь неизвестным науке чувством. Меня. Того, кто был во всем виноват, и ничего не мог с этим поделать.
— Ирина Алексеевна, — человек с голосом Дениса внес мое полуживое тело в гостиную и положил на диван.
Комната скакала перед глазами и гадко хихикала.
— Господи, Ромочка, что с тобой? — И испуганно: — Он что, пьян?
— Мне позвонили из клуба…
— Рома, Рома, тебе плохо? Очнись! — Руками по щекам.
Теплыми, материнскими, любимыми и заботливыми руками. Я почти увидел ее лицо. Вот оно.
— В чем дело, Ирина? — а это голос дьявола.
— Андрей, я первый раз вижу нашего сына таким!
— На меня не смотрите. — Денис. Растерянный какой-то. — Я его сам впервые таким вижу.
Запах кислятины, горечи и пота. Наверное, от меня. А вот папочкин парфюм. Он подошел близко и, кажется, дернул меня за плечо.
— До чего опустился. — С отвращением.
— А ты, а ты… — Это я из последних сил. Смеясь и сотрясаясь всем телом: — Ты спал с моей девушкой. Ты! Ты трахал ее на своем столе!
И тишина. А потом падение в бездну.
21
Роман
Снова она, снова ее глаза и обиженно сжатые губы. Укоряет меня. Ломает. Бьет словами, точно хлыстом. «Я хочу, чтобы всё было серьезно». Серьезно, блин… «Мне нужны нормальные отношения. Ты согласен на такое?» Размечталась…
Даже во сне пытается взорвать мой мозг. Это жестоко.
Переворачиваюсь. Комкаю одеяло, натягиваю его на лицо и задыхаюсь. Уже не сплю, но не хочу возвращаться в реальность. Не могу открыть глаза, сжимаю челюсти и с силой впиваюсь пальцами в подушку. Головная боль острой молнией прошивает затылок, расползается искрами по всему черепу и начинает пульсировать уже в области лба.
За что мне это? Хотя, знаю. Даже, кажется, помню кое-что из того, что происходило вчера. М-да… Пожалуй, не лучший способ я выбрал, чтобы забыться. Память осталась при мне, злость тоже, только к ним добавилось похмелье и отвратительнейший привкус во рту.
Открыл глаза.
Воспаленные веки заслезились от полуденного света. Повернулся, с трудом приподнялся и тут же рухнул обратно в постель. Где я? Ох…
Я был в своей комнате. Во вчерашней одежде, мерзко воняющей чем-то кислым и горьким. Спал всю ночь, накрытый тонким шелковым покрывалом. Вот почему было так неуютно и мерзко.
Уставился в потолок.
Комната была погружена в тишину, но мои мозги, скованные болью, гудели паровозным гудком. «Проклятье»… Сдавил ослабевшими пальцами виски и тихо застонал. Попытался восстановить в памяти события вчерашнего вечера. Получалось плохо. Единственное, что я помнил прекрасно — это раздражение от того, что Настя заблокировала мой номер, и постоянно наполняющиеся крепким спиртным рюмки, которые я проглатывал со скоростью автомата, принимающего монеты.