— Ваша супруга не желает вас видеть, — холодно отчеканил он.
Боян отстранил его и вошел. Гостиная была просторной, такой же скучно-номенклатурной, как и дача, с мебелью шестидесятых годов из светлого дуба, но не массивного, а из фанерных полированных плоскостей. Книжный шкаф был плотно заставлен книгами и множеством советских сувениров и подарков, копией тех, что хранились у Генерала на даче в Железнице. На столике красовались матрешки, янтарные фигурки и спутники, похожие на металлических насекомых. На стенах висели картины периода раннего соцреализма с изображением партизан с винтовками и сцен расстрела. Между ними — вырезанная из ученического атласа карта мира, на которой господствовал розовый Советский Союз, Болгария была совершенно незаметна. В воздухе висел густой туман сигаретного дыма, бронзовая пепельница ощетинилась окурками, дымилась недокуренная сигарета.
— Вы плохо воспитаны, господин Тилев, — без горечи констатировал Генерал.
— Почему она так?.. Почему? — спросил Боян, упав в кресло.
— Вы задали бессмысленный вопрос… И перестаньте дрожать, не выношу, когда мужчины трясутся, как заячий хвост.
— Почему? — повторил Боян.
— У вас прекрасная супруга, и я ей пообещал… — все так же зловеще отрезал Генерал.
— Вы мне не ответили, — прервал его Боян.
— Это было трудно, почти непосильно. Вы сами понимаете, не все зависит от меня… но я пообещал ей. Я болгарский офицер, господин Тилев, и не могу взять свое слово обратно.
— Что вы ей пообещали? — устало спросил Боян.
— Освободить вас… — он взял дымившуюся сигарету и жадно затянулся. — Вы следите за ходом моей мысли?
— Я ничего не понимаю, господин Генерал.
— Пообещал освободить вас от обязательств, которые вы на себя взяли, — эти слова прозвучали почти оскорбительно.
И тут до Бояна дошло, что именно сказал ему Генерал — и он просто пошел ко дну. Тронутый страданием Марии, Генерал, наверное, согласился заменить его кем-то другим, уничтожить то, что сам же и породил, вырвать, как сердце из груди, его подлинную сущность, отнять у него игру. Он отдавал себе отчет, этот сбрендивший старик, что требовал от него, Бояна? Генерал сел в кресло напротив, его лицо фанатика, патологического фанатика, стало мрачнее тучи. Он выглядел, как обманутый человек, перешагнувший через себя и принесший ненужную жертву.
— Вы предлагаете мне вернуться в министерство, в ту же лабораторию? — изумленно спросил Боян.
— Это вам решать, господин Тилев, ваши планы на будущее меня не касаются. Вы следите за ходом моей мысли?
— И на каком же основании вы приняли такое решение?
— Человеческая совесть… — Генерал устало пригладил свои поседевшие волосы.
«Это ты говоришь мне о совести?» — подумал Боян. Гнев ослепил его сознание так всеохватно и ярко, так спасительно вовремя, что все стало на свои места. Он почувствовал себя гораздо лучше, теперь он мог рассуждать.
— Я тоже болгарский офицер, — резко и отчетливо произнес он. — И я исполню свой долг!
Генерал цинично ухмыльнулся, словно спрашивая: «Перед кем?», и опять поморщился. Их разделяла тишина — душная и плотная, как сигаретный дым.
— Это ваш выбор, — медленно произнес он. — Но в таком случае ваша супруга и дочери останутся здесь. У нас.
— Я хотел бы сказать ей два слова. Всего два слова, — теперь Боян ни о чем не просил, и старик это почувствовал.
— Она наотрез отказалась с вами встречаться.
— Что ж, простите, что доставил вам столько хлопот, господин Генерал. Спокойной ночи.
Боян встал и твердым шагом направился к выходу. «Борщ и матрешки», — неожиданно мелькнуло у него в голове. Он словно окаменел. А потом неожиданно, совершенно нелогично всплыло: «Спокойствие гнева».
Он уже стоял в двери, когда кто-то ворвался в коридор. Мария. Заплывшее от долгого плача, опустошенное болью бесцветное лицо, широкая наташина ночная рубашка до пят… Она, задыхаясь, бросилась ему на шею, покрывая лицо заикающимися поцелуями.
— Мой милый, единственный мой, — всхлипывала она ему на ухо так, словно это он ее бросил и отнял у нее детей, словно это он оставил ее навсегда, а она, наконец, нашла его и вернула домой.