И вечный неудачник, и безработный склонны к двум равно нелепым вещам: к самосожалению и бесплодным мечтам. Самосожаление — способ затихариться, закуклиться, а мечты толкают к движению, к контактам с окружающими, к вовлечению их в твою неосуществимую игру. Я представлял себе, как, выиграв эти безумные деньги, накормлю целый детский дом, как пожертвую их часть на строительство какой-нибудь церкви, как оплачу трансплантацию почки какому-нибудь ребенку, с экрана телевизора взывающему о помощи, и это, признаюсь, было самым нечестным, самым подлым в моих видениях. Так я себя оправдывал. Наверное, Вероника была права — я стал законченным циником.
Шел месяц за месяцем, весна сменялась летом, а лето — осенью, мысль об этом проклятом камне сверлила мне мозг, словно меня подвергли пытке капающей водой. Я гнал ее прочь, боролся с ней, но Борислав с наивной улыбкой младенца не забывал подбрасывать дровишки в огонь. Решение пришло случайно и совершенно неожиданно, как большинство судьбоносных решений в нашей жизни. Однажды в теплый октябрьский день я провел весь вечер в кафе у Иванны. Станойчев как раз получил в газете какой-то мизерный гонорар и угостил меня — довольно экономно, но от души. Я поступил бы так же. После водки с привкусом ржавчины я, уже за свой счет, заказал бокал пива «Мужик в курсе». Выцедил все до капли и собрался уходить — больше мне там делать было нечего. Сунув руку в карман, чтобы пересчитать оставшиеся стотинки, я нащупал пригласительный билет: сегодня Институт Гёте проводил литературный вечер, встречу с известным немецким писателем. Вечер должен был пройти на немецком языке, в котором я ни бум-бум, но внизу красовалась многообещающая надпись: после литературных чтений — коктейль. Я братски обнял Станойчева и на прощание чмокул его в полысевший высокий лоб — обстоятельства вынуждали меня сменить его на иноязычного щедрого коллегу.
Волнующее событие должно было пройти в Музее Петко и Пенчо Славейковых, в двух шагах от Столичной городской библиотеки. Они дались мне без малейшего усилия. Небольшой зал был забит, я увидел там много знакомых, но скромно сел с краю, чтобы не дышать на людей хмельным перегаром. Нам представили писателя — строгого и задумчивого — типичного немца с коротко подстриженными седыми волосами, на вид педантичного, человека долга, который наверняка собирался не менее часа читать нам свои опусы. Его глаза испытующе заглянули каждому из нас в душу. На меня убаюкивающе действовали запах непроветренного помещения и вылинявшая от взглядов экспозиция, я боялся уснуть под монотонный голос чтеца. Краем глаза отметил двух официанток — они пронесли блюда с бутербродами и ящик вина. Качественного вина, следует сказать, все бутылки — не менее трех лет выдержки, их цвет благородного камня просто шептал об отличном вкусе напитка. Девушки-официантки остановились в проходе рядом со мной — длинноногие, в коротких юбочках, совсем как те, в бинго-клубе. Мне стало убийственно скучно. В голове зашевелились не относящиеся к делу мысли, связанные с красотками, но тут две женщины, сидящие передо мной, привлекли мое внимание громким шепотом. Сначала приглушенные, постепенно их голоса становились все громче, назойливей и неприличней — они заспорили во весь голос, люди стали оборачиваться, писатель умолк.
— Это я — сука? — взвизгнула одна из них и вцепилась другой в волосы. А потом рванула их что было сил. Даже мне стало больно.
— Ты воровка! — заверещала другая. — Приперлась сюда, чтоб поесть на дармовщину! Она ворует выпивку и носит своему любовнику, в его грязную мансарду.
— Это ты пришла сюда жрать, чтоб ты подавилась! — пискляво вторила ей первая.
— Я сюда прямо из полиции. Вот эта, она ворует выпивку для своего любовника. Ее уже не раз задерживали!..
Возникла суматоха, они вцепились друг в дружку, официантка, стоявшая рядом со мной, попыталась их разнять и получила знатную оплеуху. Сцепившимся женщинам на вид было лет по семьдесят — прилично одетые, но совершенно ненормальные, а может, они и в самом деле пришли сюда, чтобы поесть. Я не раз видел подобное на свадьбах и похоронах: кто-нибудь в засаленном костюме первым делом порасспросит присутствующих со стороны жениха (или покойного), а потом тихой сапой пробирется за стол; сначала сидит тихо, стараясь остаться незамеченным, ест в два горла, а потом переходит к воспоминаниям о женихе или об усопшем.