— Да и что там брать? — спросила мама.
Мы сели на скамейку у веранды, она остановившимся взглядом смотрела вдаль, и я почувствовал, что в сущности, мама спрашивает себя, с чем она здесь расстается. Ее ладонь машинально погладила скамейку.
— Вон, у того куста роз, когда тебе было пять лет, ты наступил на ржавый гвоздь. Как бежит время…
— Не помню, — я снова нервничал.
— А там, — она медленно повернулась и указала на окно моей комнаты на втором этаже, — ты прочел свою первую книжку. Ты был тем еще сорванцом, до четвертого класса тебя было не засадить ни за книги, ни за уроки. Ты даже букварь не раскрывал. Когда тебя приняли в пионеры, и я привезла тебя сюда в красном галстуке, папа встретил тебя во-он там, у калитки, и подарил тебе книжку Асена Босева. «Пионерское лето» или «Пионерия, где ты?», уже не помню. Твой отец…
Помолчали. Я вспомнил совершенно другое — усыпанные светлячками июльские ночи, гербарии и приколотых булавками бабочек, тающий аромат сохнущего дерева в мастерской отца, его самого, склонившегося над душками, свое изумление по поводу растущих в паху волос, незнакомое удовольствие от поглаживания в этом месте, потом, в юношестве, раздражение по поводу прыщей и бутылочку с липким лекарством от них с запахом бензола, которое мы все в гимназии покупали у одного хромого мошенника.
— Наверное, нам пора уходить? — спросила саму себя мама.
— Пора, — тут же согласился я.
Она встала, неловко отряхнула свое платье и в последний раз оглянулась — могу поклясться, без сожаления, на наш запущенный двор, а в сущности, на свою жизнь. Она оставляла его навсегда — или он ее? Высоко в горах крикнула птица.
— Теперь тебе уже ничто не мешает писать, правда, Марти? — спросила мама, а затем, испугавшись, что ранила меня, добавила шепотом: — Нужно оборвать айву с дерева. Смотри, какой урожай, ветки гнутся…
Но я не стал собирать плоды. Мы вернулись домой, мама легла отдохнуть, в тот вечер мы не собирались в гостиной, незачем было, все разбрелись по своим комнатам. Это был последний день, когда мама выглядела здоровой. Вскоре после этого у нее начались первые боли в животе, в области желчного пузыря и поджелудочной железы. Она сильно мучилась, но молча терпела боль. «И откуда такая напасть?» — приговаривала мама. Я, не отрываясь, писал «Разруху», и она старалась мне не мешать, не отрывать от дела вопросами. «Откуда эта напасть?» — время от времени повторяла она, а я, прости меня, Господи! — знал ответ.
Сейчас, когда камень был у нас в руках и освещал своей слепотой дыру за вентилятором, меня грыз очередной вопрос: кому и как его продать. Мы с Бориславом отважились показать его одному ювелиру на улице графа Игнатьева, с алчным взглядом и атрофированной печенью, о чем свидетельствовала сухая пожелтевшая кожа его лица. Он тщательно осмотрел камень в лупу, его левая бровь задрожала.
— Бриллиант… — прошептал он пересохшими губами.
— Сколько он может стоить? — спросил я.
— Я подобного чуда никогда не встречал… давайте я позвоню, проконсультируюсь, а? — его золотой перстень стукнул по прилавку.
— Да нет, не стоит… мы просто так, из любопытства, — торопливо ответил я.
— Такой огромный бриллиант… такой, такой… — ювелир походил на человека, повисшего над пропастью. Звякнул дверной колокольчик, кто-то вошел в магазинчик.
— Это его лупа увеличивает, — ляпнул я первое, что пришло в голову, обливаясь потом.
Мы убежали. Промчались мимо школы, добежали до моей машины, припаркованной у Министерства внутренних дел, рванули с места и, добравшись до квартала «Молодость», полчаса кружили по улочкам, проверяя, нет ли за нами «хвоста».
— Если мы где-нибудь хоть слово ляпнем о бриллианте, его тут же отберут, — тревожился Борислав, — знаешь, Марти, я думаю, что это точно он. «Черный принц»! — Борислав хлопал ресницами, входя в раж, пока Валя стояла в очереди в местном кафе.
— Какой черный принц? — спросил я.
— Коллекционеры всего мира рвут из-за него друг другу глотки, а он, ты смотри! — оказался в твоей ванной комнате!
Его удивление заставило меня вздрогнуть. Это действительно была нешуточная проблема — легкие, дурные деньги в Болгарии уже кончились, миллионеры, нажившие состояние на кредитовании, пустили их по ветру, и владение этой драгоценной вещицей меня не на шутку тревожило. Я совсем выпал из жизни — почти перестал выходить из дома, не мог писать и стал сторожем при камне, охраняя нечто бесценное, по сути, свою свободу, но это нечто брало надо мной верх, проявляя, как старую фотопленку, мою незначительность. Возможно ли, спрашивал я себя порой, чтобы эта вожделенная свобода оказалась бременем, стенами моего добровольного затворничества, причиной моего добровольного подчинения? Как-то раз Борислав позвонил мне и почти приказал: