— Вытащи его!
Пришлось откручивать гайки нашего полусгнившего ветерана-вентилятора и доставать заветную коробочку, упакованную в старый полиэтиленовый пакет из-под сахара. Я раскрыл коробочку. Камень в золотой оправе «глотнул» света и оживился, заискрился изнутри, потеряв прозрачность.
— Где он? — спросил Борислав.
— Передо мной на столе, — скованно ответил я.
— Я его слышу.
— Ты ненормальный.
— Он дышит…
Мы замолчали. Я увидел свое отражение в оконном стекле, вид у меня был совершенно измученный.
— Выход у нас один, Марти, сбагрить его где-нибудь за бугром. На аукционе «Сотбис» — представляешь?
Я долго пребывал в прострации, давясь отвращением к себе, но, видимо, эта мысль засела у меня в сознании. Она сверлила меня занозой и крепла, питаясь моей бессонницей. На исходе очередной ночи и спасительной дозы полузабвения, обретавшейся на дне бутылки «Пештерской» виноградной ракии, меня вдруг осенило. Я рассмеялся. Среди спящих панельных плит нашей многоэтажки мой смех прозвучал стоном идиота. В Антверпене у меня была старая знакомая, поэтесса. Она давно жила в Бельгии, выйдя замуж за бельгийца, их сын и дочь уже выросли, стали студентами, она же неутомимо писала стихи. Работая в журнале, я добился публикации нескольких циклов ее стихотворений, а потом помог ей издать в Болгарии книгу. У меня был номер ее телефона и мейл. А Вероника получила приглашение в конце октября участвовать в каком-то заумном симпозиуме феминисток в Гейдельберге, и это совпадение показалось мне знаком судьбы, тем самым долгожданным шансом. Для нас, болгар, необходимость в шенгенских визах отпала, а от Гейдельберга до Антверпена было рукой подать. Впервые я испытал добрые чувства к движению феминизма и бесконечно удивил Веронику, поделившись ими с ней утром.
— Я тебе не верю, — отрезала она, утрясаясь в свои траурные колготки. — И с чего это вдруг ты воспылал интересом к феминизму?
— Я много думал, — лицемерно вздохнул я, — и изменил свою точку зрения. Претерпел эволюцию. Я всегда уважал и ценил твои интересы, просто придирался, мне нужен был повод для склок.
— Значит, ты больше не будешь собачиться? Тогда постарайся к вечеру протрезветь.
Прежде чем до меня дошел ее желчный сарказм, я уже написал и отправил полное туманных намеков письмо в Антверпен. А в шесть вечера пришел ответ от Кати — так звали мою бельгийскую знакомую.
«Буду рада принять Веронику в своем доме. Она может гостить, сколько ей будет угодно, не думая о еде и ночлеге. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вам разрешить эту „запутанную и сложную“ проблему. До тех пор — будь здоров и послушен».
У меня вырвался вздох облегчения. Наверное, это и есть счастье. За весь день не пригубив ни капли, я решил вознаградить свою силу воли и припал к стопам мамы. Она вытащила из-под подушки свой потертый кошелек, отсчитала три лева пятьдесят стотинок из своих пенсионных и протянула их мне. Может, мама тоже была счастлива, но ее мучили боли в поджелудочной железе. Она прикусила побелевшую губу, чтобы не застонать.
— Дай бог, чтоб все обернулось к лучшему, — тихо проронила она.
— Осталось немножко потерпеть, — ответил я.
Я знал, что уговорить Веронику будет трудно, ее сопротивление (я только теперь понимаю, что это была боязнь счастья) казалось непреодолимым. Я убеждал ее. Умолял. Прекрасно отдавал себе отчет в том, что она терпеть не может Борислава и Валю, ненавидя ее словесное недержание и его потуги на величие, презирая мелкие подарки, которые они приносили Катарине. Жена называла их попугаями-неразлучниками и моментально уходила в спальню, стоило им появиться на пороге. Выходила только, когда за ними закрывалась входная дверь.
— Не понимаю, о чем ты с ними можешь говорить, — не упускала она случая меня подколоть.
— Сам удивляюсь, — не оставался я в долгу, — они ведь не феминисты.
— Искренне не понимаю, почему ты терпишь этих стервятников? Они же смердят падалью, питаются человеческим несчастьем!
Я пытался объяснить, что Борислав никому не выкручивает руки и никого не обманывает, что покупка-продажа антикварной вещи — акт добровольный и взаимный, что он всегда старается заплатить по максимуму, особенно, когда видит, как владелец недоедает, что часто люди продают красивые, но ненужные вещи, чтобы купить жизненно необходимые лекарства.