— Будьте любезны, отнесите чемоданы на второй этаж, — Магдалина обращалась к нему на «вы».
— Будет сделано… эээ…
— Хозяйка, — нервно, но твердо подсказала она.
— Будет сделано, хозяйка, я отнесу их в вашу спальню.
— В мою спальню, — резко уточнил Боян.
Они не обнялись. Ждали, когда Корявый уйдет. Оба вздохнули. Смущенно. Наивно. В доме она знала только эту необъятную Г-образную гостиную и огляделась вокруг. Он почувствовал, как Магдалина мысленно переставляет мебель, перевешивает картины, меняет местами предметы. Наверное, она тоже чувствовала присутствие Марии и пыталась его изгнать. Стереть его со стен, вымести из углов. Это вызвало в нем раздражение. Они зажгли все свечи. Тридцать штук. Магдалина выключила свет, и в полумраке ее красота показалась ему убийственной. Она налила себе коньяк, он себе свой виски Chivas Regal. Прозвенели бокалы. Они выпили каждый свой напиток, делать больше было нечего. И почувствовали невыразимое счастье. Счастье ли?
Магдалина ушла на кухню и минут десять привыкала к ней. Потом накрыла стол в столовой, повариха приготовила на ужин его любимую осетровую дунайскую уху, добавила в нее раков. Сквозь острые пики горящих свечей он смотрел, как Магдалина рассеянно разламывает раковые хвосты, как высасывает их сочную плоть. Ее губы увлажнились, темная помада при свете свечей казалась черной. Как запекшаяся рана.
— Правда вкусно?.. — спросил он.
— Завтра я сварю тебе суп из крапивы, — сказала она.
— Обожаю крапивный суп, — расслабился Боян.
Она подошла к музыкальному центру, долго перебирала компакт-диски и остановилась на Вивальди. «Четыре времени года». Это была любимая музыка Марии. Они выпили еще по рюмке в притихшем пространстве гостиной. Огоньки свечей чуть подрагивали, колышимые неуловимым дыханием кондиционера. Она погладила его по руке и встала. Со стеснительностью ребенка поправила юбку своего платья — его одурманил шелест материи.
— Посмотри… — сказала она. На ней были черные чулки с красным кружевом. — Все так, как надо?
Магдалина задула все свечи, и эта неожиданная бережливость удивила его. Они медленно поднялись на второй этаж, касаясь друг друга и мешая себе. Завтра он оставит ее здесь одну, насладиться этим домом, а сейчас он завел ее в спальню и растянулся на кровати. Она заглянула в ванную комнату, а потом выглянула из окна, нависшего над бассейном.
— Шахерезада… — со странным выражением сказала Магдалина.
Боян похлопал по кровати рядом с собой.
— Мне это не снится, — она выскользнула из платья и в своем красно-черном белье стала похожа на бабочку. — Мне это не снится, — повторила Магдалина, а потом, — это постельное белье только наше, правда?
Они любили друг друга с тем же исступлением, что в Созополе, но сейчас все было иначе. Сидя на нем, она впитывала его в себя и исторгала — с обилием и нетерпением влюбленной женщины, но Боян уже был другим. В тесной гостиничной комнатушке он отдавался ей до полного изнеможения, до потери мыслей, до утраты самого себя, сейчас же он наслаждался ее страстью и полной самоотдачей, ее красотой — словно это были разные вещи и разные женщины. Ему мешала ее красота. Ее полузакрытые онемевшие глаза, рассыпавшиеся по плечам волосы, упругая округлость грудей отвлекали его. Магдалина приняла в себя его содрогания, охнула и замерла.
— Я тебя люблю, — сказала она.
В спальне было темно, белело лишь накрахмаленное белье. Позже, когда Магдалина, погрузившись в покой, расслабилась и уснула, он долго рассматривал ее лицо. Во сне она казалась поразительно молодой, гораздо красивее его старшей дочери, но чем-то похожей на нее. «Да ведь они почти ровесницы», — набравшись смелости, сказал себе Боян.
На следующий день он вызвал Корявого к себе в кабинет и протянул ему пачку денег — его зарплату до конца месяца, сообщив, что Краси Дионов по его просьбе готов взять Корявого к себе на работу.
— А она? Она это… — с трудом произнес охранник.
— Завтра утром Краси ждет тебя в своем кабаке.