На сцене лама Шри Свани, сидя в луче прожектора, ел черешню. Пока мужчина в тени за его спиной переводил, лама оприходовал две тарелки. Голоден ли он был или этим актом насыщения плоти хотел продемонстрировать свою обыденность, близость с впавшими в транс послушниками? Боян не испытывал голода, но поглощение черешни и выплевывание косточек его отвлекали. Он затерялся в толпе, подобрался поближе к сцене и увидел в третьем ряду Марию. Ее преклонение граничило с нелепостью и инфантильностью. «Она ловит каждое его слово, — мелькнула у него бессвязная мысль. — А, может, Мария искупает мои грехи?»
Молчание, повисшее между ними, казалось ему таким же непробиваемым и инфантильным. Ему захотелось черешни. Он хотел повторить: «Я живу с другой женщиной», но она его опередила:
— С-сколько ей лет?
— Двадцать шесть, — с облегчением ответил он: Мария все же заговорила.
— Я ее з-знаю?
— Это Магдалина… моя секретарша.
— М-магдалина, кажется, девушка умная и порядочная, — как-то задумчиво произнесла его жена, — ты ее не заслуживаешь.
— Я не заслуживаю никого и ничего.
— Она т-тобой восхищается, да?
— Она меня любит.
— А т-ты ее?
— Не знаю, — честно ответил Боян. — Я ее желаю, давно уже я так не желал женщину.
— П-потому что я тебя бросила?
— Ты действительно меня бросила.
— П-причем, не только в постели… ты ведь хотел сказать именно это, да?
— Каждому нормальному человеку нужно с кем-то делиться наболевшим.
— С н-ней это п-просто, она не заикается.
— Она не заикается.
— И ей н-нравится все, что ты делаешь?
— Я не делаю ничего плохого. Мне тоже нелегко, может, это прозвучит высокопарно, но порой мне труднее, чем тем, кто роется в мусоре.
— Б-бедняжка…
— Не нужно ее жалеть.
— Я ж-жалею тебя… Р-раз ей всего д-двадцать шесть, она еще выкарабкается. А вот ты, это уже не ты.
— Знаю, я сволочь, потому что привык во всем идти до конца.
Его слова удивили ее, может, даже задели, Мария уронила свое вязание на колени и подняла на него глаза. Лицо ее побледнело и застыло.
— Ты так мне ничего и не ответила.
— Я т-тебя т-теперь не знаю. — Чувство опасности обрушилось на него, просто сбило с ног, словно Мария готова была покуситься на свою жизнь, окончательно стереть себя с лица земли, а он был не в силах ее остановить.
— Ты ее любишь? — повторила она, совершенно не заикаясь.
— Я не уверен… Нет!
— Тогда зачем?
— Не спрашивай, а отвечай!
— Но ты ведь не задавал мне вопросов. Ладно, раз ты так решил… Я согласна.
— И готова переехать с детьми в «Лозенец»?
— Мне всегда нравилась та квартира.
— Вы ни в чем не будете нуждаться, деньгами я вас обеспечу.
— Не сомневаюсь… ты последователен во всем.
Она снова склонилась над вязанием, вплетая в него тишину. Ему стало не по себе, Боян почувствовал давно забытую грусть. Надеясь, что Мария к нему безразлична, он вдруг осознал, что это не так, что каким-то странным образом они связаны навсегда. Мария его ненавидела или, что еще хуже, где-то в глубине души продолжала его любить: обреченно, неотвратимо, независимо от своих медитаций и душевного эгоизма. Ему вдруг пришло в голову, что лучше бы они расстались со скандалом, с битьем посуды и криками «мерзавец» и «подлец», с швырянием бонсаев в камин… Может, его уязвило именно то, как она восприняла его решение — просто, без возражений и гнева, со смирением свободного человека.
— Сегодня тебе кто-то звонил, — неожиданно сказала она. — От имени Генерала.
— Генерал мертв, Мария.
— Он был весьма настойчив, я бы даже сказала, груб… и я не дала ему твой номер телефона.
— Генерал уже давно мертв, — резко повторил Боян.
Мария пристально смотрела на него — и не видела. Чувство неуверенности и нависшей опасности не покидало его. Угроза была смутной, расплывчатой, но всеми фибрами души закоренелого циника он чувствовал ее незримое присутствие, как далекое эхо.