Я почувствовал растерянность. Как перед запечатанной бутылкой «Карнобатской» ракии, хотя из-за задержки Вероникиной зарплаты, я со вчерашнего вечера выпивки и не нюхал. И вдруг понял, что заданный Милой вопрос костью засел у меня в сознании, вызвав неясную тревогу, что я не могу изжить его, этот вопрос. Спину пронзила уже знакомая боль, я невольно пошарил рукой в кресле рядом с собой, змеи не было. Без особого желания я пробормотал мантры, заученные у ламы Шри Свани, и с какой-то магической легкостью, с поразительным удивлением от этой легкости весь собрался в искрящийся шарик под пупком, ударился сам в себя, в собственные стены, потом со скрежетом прополз вверх по позвоночнику и повис — невозможный, сияющий — над своей головой. На мгновение подо мной мелькнул притихший Созополь, затем море, засасывающая морская бездна, над которой танцевали волны, я увидел, как, играючи, волны превращаются в пену, а в сущности, видел иллюзорные остатки своего разума. Затем меня обволокла пустота или ее цвет, насыщенно фиолетовый, угрожающе спокойный и бесконечный. Не знаю, сколько все это длилось, но когда я вернулся, когда смог дотронуться до себя и облизать пересохшие губы, я испытал безграничное нерастраченное счастье и добро. От счастья и добра мне стало больно, слюна засела в горле, и я поперхнулся от страха.
«С тех пор, как мы убрались из той пропитанной тревогой палатки под Белградом, — написал я Миле в ответ, — я и не пытался больше испариться или исчезнуть. И сделал это только сейчас, этой ночью. К своему удивлению, я непредсказуемо легко, без малейших усилий заглянул в ничто. Это даже не ничто, потому что это — не слово, не звук, не только пустота и цвет. У меня до сих пор стучат зубы. Мне действительно страшно.
Люблю тебя.
Кабинет выглядел старомодным и как-то торжественно обветшавшим. Тяжелые плюшевые шторы были отдернуты, окно выходило на скверик у церкви Святых Семичисленников, где играли дети из соседней школы. Их смех и крики подчеркивали меланхолию стариков, чинно сидящих на скамейках. Между ними суетились голодные голуби.
Генерал расхаживал по кабинету, скрестив руки за спиной, он выглядел озабоченным и непробиваемо безразличным. Персидский ковер скрадывал его шаги. Он не протянул Бояну руки — властно кивнул на кресло на львиных лапах и по телефону приказал своему секретарю: «Меня ни для кого нет… соединять только с министром».
— Жизнь полна чудес, иллюзий и всяческих небылиц, — туманно начал Генерал. — Жизнь не настолько проста, как мы думаем, в сущности, она гораздо проще. Вы следите за моей мыслью, товарищ Тилев?
— Так точно, — волнуясь, ответил Боян, — я внимательно вас слушаю.
Когда сегодня днем ему сообщили, что в шесть часов генерал Атанасов ждет его в своем кабинете, он почувствовал, что все внутренности завязались в нем в тугой узел. Приказ выглядел чудовищно нелогичным, не было ни одной разумной причины, чтобы один из самых недоступных и могущественных начальников Министерства внутренних дел пожелал встретиться именно с ним. Боян работал во второстепенном отделе агитации и пропаганды простым фотографом в низком звании — в сорок один год он все еще был капитаном. До сих пор он никогда не разговаривал с Генералом, не знал его лично и никогда не видел, если не считать партийных собраний или генеральского выхода из служебной Волги. Однажды он сфотографировал Генерала на горе Бузлуджа с одним из шефов КГБ. Если его хотели уволить (а в министерстве усиленно говорили о сокращениях), достаточно было вызвать его на ковер к непосредственному, куда менее значительному начальнику.
«Может, он выдает дочку замуж, и для свадьбы ему нужен фотограф», — попытался успокоить себя Боян, но тут же вспомнил, что детей у Генерала нет. Совершенно сбитый с толку, он заскочил в ближайшую парикмахерскую на площади Славейкова и попросил себя подстричь и выбрить до синевы. Фаршированные перцы, которыми он отобедал в министерской столовой, комом застыли в желудке.
— Вы ведь не будете пить кофе? — такими словами встретил его Генерал, вышел из-за письменного стола, тоже на львиных лапах, и стал расхаживать по кабинету, заложив руки за спину.
— Никак нет, — дисциплинированно ответил Боян.
— В последнее время я пью слишком много кофе, а у меня язва, не говоря уже о камнях в почках… — нелогично добавил Генерал и словно забыл о своем посетителе.
Более напряженного и пугающего молчания Боян в своей жизни еще не переживал. В сумерках волосы Генерала казались ослепительно белыми, его изборожденное морщинами неинтеллигентное лицо не выражало ничего кроме впитавшегося в него безразличия; разбросанные на письменном столе папки вызывали странное чувство, что скоро этот кабинет опустеет, лишится своего хозяина. Напоследок во всем министерстве царила какая-то особая нервозность — величественно и как-то двусмысленно пала Берлинская стена, ходили слухи, что сегодня на пленуме ЦК БКП сняли Тодора Живкова. Словно подслушав его мысли, Генерал задержал взгляд на стене за своим письменным столом, где бросалось в глаза белое пятно на пожелтевшей краске — место, где до недавнего времени висел портрет. Генерал вытащил из пачки сигарету — он курил крепкую народную «Арду», правда, с фильтром, постучал ею о ноготь большого пальца — от постоянного курения пальцы у него потемнели до коричневого цвета.