Через полчаса раздался шум мотора подъезжающей машины, вишневый Мерседес с западногерманскими номерами остановился у забора, из него вышел элегантный мужчина лет пятидесяти с кожаным кейсом в руках. Очевидно, он бывал здесь не раз, потому что по-свойски проследовал через двор и без стука вошел в дом.
— Господин генерал, наша встреча — такая радость для меня, — слово «господин» удивило Бояна, незнакомец говорил по-болгарски с акцентом, но абсолютно понятно, — я задержался у наших друзей.
— Вы ведь не будете пить кофе? — строго спросил Генерал.
— О, кофе я уже пил в «Нью-Отани», какое счастье лицезреть вас! Очень приятно, Тони Хури, — он пожал Бояну руку и долго тряс ее.
Тони Хури оказался ливанцем из аристократической христианской семьи. В свое время окончил факультет стоматологии болгарского мединститута, но зубоврачебное дело его не прельщало. «Лучше лезть людям в карманы, чем в открытые рты», — заявил он, смеясь, и вопреки воле отца — «все в нашей стареющей семье мечтали о собственном враче» — занялся торговлей.
— Я продавать все и всегда, — зашелся он хохотом, — но покупать редко и очень осторожно. Трудней всего купить человека, — он пронзительно глянул на Бояна, — но это самый доходный бизнес, дорогой мой господин Тилев.
Слово «бизнес» тоже показалось чужим и неуместным в деревенской убогости этого домика. У Тони Хури были блестящие масляные глаза навыкате — типичные глаза профессионального лжесвидетеля. Его черные волосы блестели, лицо выражало смесь восточной сердечности и притворства, тоненькие усики повторяли черту верхней губы. Он был навязчиво изыскан, закругленный животик придавал ему особое добродушие, видно было, что этот араб богат: костюм из тонкой английской шерсти, на обеих руках — перстни с бриллиантами, каждый из которых дороже, чем бояновский «москвичок». Многословно и насмешливо он поведал о своих троих братьях и четырех сестрах, живших в христианском квартале Бейрута, о парализованном во время войны дяде, который переселился в Иорданию, а потом, словно в доказательство сказанного, расстегнул на груди рубаху и продемонстрировал массивный нательный золотой крест.
— Большая семья, много любви… — прочувствованно вздохнул ливанец.
— Я собрал вас здесь, — все с тем же отсутствующим видом прервал его словоизлияния Генерал, — чтобы вы познакомились. Вы будете работать вместе, товарищ Тилев.
— Так точно, — вытянулся Боян, почувствовав, что страх искривил губы. — Но я не знаю, о чем идет речь.
— Господин Хури вам объяснит.
Тони Хури радостно вздохнул, а потом воодушевленно потянулся к кейсу, открыл его и вытащил конверт с документами. Разложил их перед собой и водрузил на нос очки в черепаховой оправе. Его пальцы ловко затанцевали, забарабанили по папке, заглушив звук капающей воды из протекающего на кухне крана.
— Это наша фирма, — многозначительно произнес он. — Документы и задержали меня у моих дорогих друзей.
Боян взял протянутые ему листки бумаги, это было судебное решение Софийского городского суда о регистрации фирмы «Union tobacco» с иностранным участием. В качестве партнеров по бизнесу указывались ливанский гражданин Тони Хури, а с болгарской стороны — Боян Тилев. Далее следовало подробное описание предмета деятельности, изложенное на разбитой пишущей машинке, и множество квитанций за внесенные платежи и сборы. Над бледной печатью значилось, что уставной капитал фирмы «Union tobacco» — десять тысяч долларов США.
— А вот это — ваша подпись, — Тони Хури перегнулся через столик и ткнул холеным пальцем в конец листа. Бриллиант в перстне рассыпался искрами.
— Подпись моя, — не скрыл изумления Боян, его трясло от холода, — но я ничего не подписывал… Этот документ фальшивый, он незаконный!
— Неслучайно народ говорит: закон, что дышло… — ухмыльнулся ливанец.
— Молчать! — пренебрежительно проронил Генерал, и Боян понял, что по каким-то непонятным, но весомым причинам он властвует и над этим явно преуспевающим ливанцем. — Закон есть, и его следует соблюдать, но существуют и другие, судьбоносные вещи… идеалы, к примеру. Впрочем, — с нажимом произнес он, — если передумаете, то именно сейчас еще можно отказаться.