Они с Марией уже давно обещали дочери сводить ее в Зоопарк, но пришли сюда, главным образом для того, чтобы спокойно поговорить. Кожаный кейс, подаренный ему красавцем-ливанцем, стоил, наверное, с месячную зарплату Бояна и был словно заколдован. Кроме судебной регистрации их «совместной» фирмы «Union tobacco», там лежали четыре блока сигарет «Мальборо», портативный диктофон, дорогой ноутбук, квитанция за аренду сейфа в «Нью-Отани», квитанция за аренду места на стоянке того же фешенебельного отеля, новенький заграничный паспорт на имя Бояна Тилева с его фотографией, потрясающий комплект ручек «Монблан» — одна из них, с золотым пером, была толще его пальца. На самом дне лежала элегантная мужская ручная сумочка, из которой выскользнула пачка долларов. Купюры были абсолютно новыми, твердыми на ощупь, серо-зеленого цвета, с запахом типографии, обмана и богатства. «А говорят, деньги не пахнут», — подумал, окончательно растерявшись, Боян.
После обеда в воскресенье они с Марией занимались соленьями — засаливали на зиму головки капусты в пластмассовом бидоне. Мария, выронив нож на стол, осела прямо на груду капустных головок, лежавших на полу кухни, и рванула пуговицы на домашнем халате. В ее глазах не было любопытства, взгляд ничего не выражал — ни смущения, ни страха — похоже, ей не хватало воздуха. Задыхаясь, она схватилась за горло, заикание вышло мучительным и частым:
— Т-ты с-сошел с ума!
— Это был приказ, — солгал Боян.
— Н-немедленно в-верни им в-все это…
— Кому?
— Г-генералу и этому б-бездельнику Т-тони Хури.
— Заткнись, ради бога, — взвился Боян, пытаясь выиграть время, — мы ведь живем в панельном доме, наши тонкие стены…
— Я т-тебя умоляю! Я с-сейчас п-переоденусь и п-пойду с т-тобой.
— Куда? — спросил Боян.
— К-куда угодно, — она встала, обняла его — такая хрупкая, такая родная. Вымытое до блеска оконное стекло отразило их объятие.
— З-зачем все это, п-почему именно ты? — шептала ему на ухо Мария.
«Почему я?» — спросил себя и он сам. Необъятность этого вопроса накрыла его, как волной. Там, на даче у Генерала, все произошло так неожиданно и быстро, показалось настолько нелогичным, что он отреагировал подсознательно, на уровне инстинкта. На обратном пути в город, пока он еле тащился по шоссе, Боян попытался осмыслить свое решение, а точнее, найти ему оправдание.
Демобилизовавшись из армии, благодаря связям своего дяди, он уехал учиться в Москву, во ВГИК, изучать мастерство оператора. Но уже во втором семестре понял, что ошибся в выборе профессии, что рассуждать с глубокомысленным видом о кино и делать это самое кино — вещи совершенно разные. Он снял несколько безликих, затянутых учебных короткометражек, вызвавших насмешку однокурсников и смущенные улыбки преподавателей. Но в кругу однокашников Боян был душой компании, научился бренчать на гитаре и хрипеть под Высоцкого, хлестал водку и угощал друзей, покупал дубленки в Болгарии и продавал их в Москве. К нему прилипла кличка «Боян Дубленка». Закрутил любовь с двумя блондинистыми Татьянами, похожими друг на друга, как матрешки, на четверном курсе захороводился с одной кубинкой с умопомрачительной фигурой, словно вырезанной резцом скульптора из черного дерева. В постели она была ненасытна, кусалась и царапалась, и по иронии судьбы тоже звалась Татьяной. Жизнь в Москве у него была пестрой и беззаботной, но за те четыре года Боян осознал свою незначительность, возненавидел слово «бездарность», запах кинопленки стал его угнетать, а от шума мувиолы — аппарата для монтажа звукозаписи — его клонило в сон.
Институт Боян окончил с отличием и с полным омерзением к себе. Вернувшись в Болгарию, он долгое время делал вид, что ищет работу, но не переступил порога Студии документальных фильмов. За два месяца до инсульта и смерти его дядя позвонил генералу Ковачеву, с которым они партизанили в молодости, и пристроил племянника в МВД. Обрекая его на добровольное безличное подчинение, судьба одновременно и наказала его, и поощрила, уготовав ему низкое звание, но солидную зарплату; работу в милиции, но непыльную и далекую от доносов и провокаций. Монотонная служба была неинтересной, но работал Боян в самой консервативной системе, гарантировавшей ему выход на пенсию в чине майора или подполковника. Да, он отказался от своих амбиций и иллюзий, но устроился в жизни. Познакомился с Марией, его тронула ее заикающаяся доверчивость, а когда родилась их первая дочь, он понял, что любит жену.
Когда он принес новенькую военную форму домой и, надев ее, глянул в зеркало, то просто плюнул в свое отражение — ведь отражение не узнает себя в зеркальном образе — и бросил пить. Потекла ровная спокойная жизнь, исполненная уверенности в завтрашнем дне. Но Бояна не покидало тягостное чувство, что он живет не своей жизнью, что в последующие годы с ним уже ничего никогда не произойдет, словно время остановилось, и свою жизнь он уже прожил. Люди вокруг него просто существовали, откладывали что-то «на черный день», но это были мертвые деньги, на них нечего было купить, они хранили их в сберегательной кассе, копя проценты, чтобы в необозримом будущем приобрести квартиру в панельном доме или машину; все были сыты и одеты и именно поэтому не склонны к сопротивлению. Они рассказывали друг другу острые политические анекдоты, но куда важнее для всех было, что в ЦУМе выбросили итальянские сапоги. Отдых на море был гарантирован, но почти невозможно было съездить в соседнюю Грецию. В стране строилось много и масштабно, но непродуктивно. Государство было богато, но распределение — унизительно централизовано. Одаренные и честолюбивые трудяги получали столько же, сколько ленивые неумехи. Неподвижное, какое-то заболоченное время походило на газету «Работническо дело», в которой все события были «исторические», хоть ни на что не влияли. Несколько раз Боян ловил себя на мысли, что испытывает почти истерическую тоску по кино, и не потому, что он сожалел о своем выборе, а потому, что в кино хоть что-то происходило.