Перестройку он воспринял довольно хладнокровно, даже расчетливо, со смешанным чувством. Жизнь в Советском Союзе научила его, что когда там официально о чем-то твердят, то подтекст и подлинный смысл нужно искать в другом. В перестройке он чувствовал угрозу своей стабильности и в то же время жадно читал «Огонек» и «Новый мир», ему хотелось участвовать в чем-то новом, хотелось рискнуть. Это слово укоренилось в его сознании, и он вдруг осознал свое былое стремление, неудовлетворенную жажду, которая и предопределила его решение на даче у Генерала. Боян уже разменял пятый десяток, начал лысеть, а вот рисковать ему в жизни еще не доводилось. «Случайный риск… — подумал тогда Боян, — но ведь случайность — второе имя Бога!»
Наконец, Невене надоели купающиеся бегемоты, и они вышли на улицу. Чистый холодный воздух вскружил ему голову Дочка побежала на детскую площадку кататься с горки, а он, купив в киоске два стаканчика кофе, сел с Марией на скамейку, накрыл ее полой своего плаща и прижал к себе.
— М-мне с-страшно, — тихо сказала она.
— Я себе не принадлежу, — ответил он.
— У тебя прекрасные дети, дом, я, наконец… я тебя никогда не брошу.
— Я знаю.
— Ну, почему они выбрали именно тебя? Почему?
— Случайность — второе имя Бога, — смиренно ответил он.
— Разве ты не понимаешь, они втянули тебя во что-то ужасное, во что-то преступное?
— Мир меняется, мир уже не тот, что был прежде… похоже, теперь никто не знает, что преступно, а что законно.
— Но кому все это нужно? — она погладила его по небритой щеке. — Кому?
— Болгарии! — ответил он и закурил «Мальборо».
Входная дверь хлопнула, заставив меня вздрогнуть и вырвав из дремы. На улице было темно и все так же чертовски жарко, сумрак в гостиной сгустил воздух, придав ему насыщенный цвет вишневого компота. Я ждал Катарину, но у нее не было ключа, значит, пришла Вероника. Ее каблучки застучали по коридору, это была походка очень занятой деловой женщины, вынужденной кормить и обихаживать всю семью. «Бедная Вероника», — грустно подумал я. Она заглянула в гостиную и включила свет, ее осунувшееся лицо привычно выразило удивление.
— Чем занимаешься? — я почувствовал, что она раздражена, в ней весь день копилось это раздражение — в коридорах Свободного университета, на квартирах ее тупых учеников, в издательстве «Бард», где она униженно выпрашивала аванс за неоконченный перевод. В желтой блузке и черной юбке она была похожа на осу.
— Смотрю в потолок, — миролюбиво ответил я.
— Хоть бы посуду помыл!
— Я работал, — соврал я, кивнув на включенный компьютер, — только что оторвался от этого придурочного агрегата.
— Развлекаешься своим романом? — желчно поинтересовалась она. Ее ирония не достигла цели, но осталась в гостиной, как третье действующее лицо.
— Я обдумываю…
— Ах, ты еще обдумываешь! Сам ты придурочный агрегат, а не компьютер. Достал меня уже твой неначатый… — она все же не посмела сказать «бездарный» — …роман! Возьми себя в руки, нахлебник!