— Уж не решил ли ты сам заделаться академиком, Марти? — он был так пьян, что его ирония прозвучала издевкой.
— Нет, я пришел, чтобы продаться, — ответил я, испытывая омерзение, — я напишу проект и реализую его, а ты дашь мне за это денег. Ровно столько, сколько нужно на издание одной книги. Я сейчас безработный.
Он снял ноги с журнального столика, сделал большой глоток, пыхнул сигарой и выдохнул дым в мою сторону, не изменившись в лице, словно мы до сих пор молчали.
— Помнишь, как мы возили актрисулек на твою дачу?
— Я сейчас безработный, — повторил я.
— Я заказал столик на сегодня в одном кабаке в «Драгалевцах» — страшная штука, несколько девок демонстрируют чудеса у шеста. Хочешь, угощу тебя какой-нибудь проказливой блондинкой?
— Если помнишь, мне нравятся брюнетки, но не могу — меня ждет Вероника.
— Так ты сделался подкаблучником? В жизни бы не поверил! С каких это пор ты стал бояться жены?
— С тех пор как стал безработным, — в третий раз подчеркнул я.
Теперь в кабинет зашла первая секретарша и позвала его. На ней была блузка с пышным жабо, водопадом стекающим вниз — кружева не скрывали, а подчеркивали ее пышную грудь без лифчика, они также многообещающе улыбнулись друг другу, не замечая моего присутствия. Боян вышел, я остался в одиночестве, настолько одинок, что вспомнил строки из стихотворения Лэнгстона Хьюза: «один, как пустая бутылка на столике без человека…» Но передо мной стояла полная бутылка, я налил себе полный стакан, бросил щипчиками несколько кубиков льда и выпил до дна. Налил снова — на улице уже совсем стемнело, я встал и зажег люстру. Прошло полчаса, чтобы не напиться, я стал расхаживать по кабинету. На письменном столе, наряду с изящными миниатюрными безделушками, стояло несколько фотографий в серебряных рамках: дочери Бояна на фоне огромной вычурной виллы в аристократическом квартале, его жена в бассейне и в сауне, сам Боян с газонокосилкой… Но все снимки были сделаны таким образом, что на них не видно было улыбок — надо всем доминировала лишь нуворишская ухмылка огромного дома. «Боян Тилев, — сказал я себе, — и в самом деле, стоит написать о тебе роман!»
Я почувствовал себя униженным. Меня охватила ярость, в сознании всплыл безрадостный вопрос Вероники: «почему?» Кто и почему бессовестно раздал деньги таким кретинам, как мой однокурсник? Я был готов к тому, что он изменился, что заважничал, но ждал совершенно другого: представлял себе его обремененным грузом ответственности за собственное богатство и за ту свободу, которую ему это богатство подарило. А он остался выпендрежником и тряпкой. «Я тоже тряпка, — мстительно парировал я самого себя, — но, по крайней мере, тряпка без выпендрежа». Почему, когда их осыпали этими немереными деньгами, они не вложили их во что-нибудь разумное и полезное, не стали банкирами, чтобы и их сыновья были банкирами, не выкупили рухнувшие госпредприятия, чтобы их модернизировать и оживить, не стали предпринимателями, чтобы и дети их были предпринимателями, не создали новые рабочие места никому, кроме крупье и проституток? Почему эти гады зарыли огромные, упавшие с неба деньги в квартиры, дома с медными крышами, в наборные паркеты и венецианский мрамор, в «мерсы» и костюмы от Версаче, в дорогостоящие тусовки и коктейли? Кто и зачем обрушил эту лавину, кто и почему все это позволил?
Я харкнул на письменный стол красного дерева, но, очнувшись, испуганно огляделся по сторонам и тут же стер свой гнев рукавом единственного костюма. Что-то неподвластное разуму, сам воздух этого выпендрежного кабинета, лишали меня сил к сопротивлению. «Неудачник, — сказал я себе, увидев свое отражение в зеркале. И ткнул в него пальцем. — Ты неудачник!» Меня охватило полное смятение, полная беспомощность. Я хлопнул второй стакан виски. Наконец, вернулся Боян.