— Знаешь, — как-то раз сказала она мне в постели, отвернувшись, — когда я закрываю глаза и пытаюсь представить себе лицо твоего отца, мне это совершенно не удается, лицо ускользает. Похоже, у доброты — настоящей, негромкой доброты — нет лица.
— Верно, — согласился я без проблеска надежды, — разве можно представить лицо Бога?
Пока папа лежал в больнице, я приходил к нему каждый день, приносил натуральные соки и мятые, как долговая книга лавочника, партитуры, читал ему вслух газеты и подшучивал над ним, потому что с загипсованной ногой и массивной гирей для вытяжения он походил на препарированное насекомое. Вот только избегал смотреть отцу в глаза, полные слез. Именно так он молчаливо прощался со всеми и со всем, что его окружало.
— Не трать на меня свое время, Марти, — говорил он, — и ни разу не сказал: «Я умираю».
Когда мы забрали его домой и положили на узкую кровать, подняться с которой ему было не суждено, когда на спине у отца появились красные смрадные пятна пролежней, и вся комната пропахла лавандовым спиртом и гноем, а мама научилась варить тот целебный отвар из трав, он ни разу не упрекнул меня. Прощался глазами, набухшими стыдом, погрузился в молчание, укутался им, как последней одеждой, ни разу не позволил мне подать ему судно, чувствуя себя грязным и оскверненным. Сознавал, что он всем нам в тягость, ненавидел врача-реабилитатора, потому что я платил ему из своего кармана, и лекарства, потому что я тратил на них деньги.
Отец угас после второй пневмонии. За трое суток до конца он впал в бессознательное состояние, и тогда я увидел, как некрасива смерть. По крайней мере, для живых она мучительна и уродлива. Буддисты утверждают, что кармический путь предопределяется не столько праведной жизнью, сколько нашей последней мыслью — она должна быть исполнена прощения и света.
— Я счастлив, у меня двое любящих детей, — шептал я. — Вероника — прекрасный, верный человек, мама со мной, скоро начну работать, мне уже обещали…
В какой-то драгоценный для него миг папа ответил мне тишиной.
Пока отец лежал в больнице, страшно нужны были деньги, а их у нас не было. Потом на ежедневную бессмысленную реабилитацию, на лекарства и обследования нужно было еще больше денег. Я несколько раз брал взаймы у своего последнего оставшегося друга Живко, преуспевающего бизнесмена, построившего все магазины сети «Метро» в Болгарии, но гордость, последние остатки чести требовали, чтобы я вернул ему долг. Моя вина становилась все сокрушительней, и, вглядываясь в пустую бездну со своего шестнадцатого этажа, я свыкался с мыслью о полете.
Мрачным мартовским днем, перелистывая рекламные страницы газеты «Курьер» в надежде найти работу, я попал на короткое сообщение: «Куплю картины, ордена, монеты, драгоценности, часы, фарфоровые статуэтки, предметы интерьера». Дальше шли номера телефонов — домашнего и мобильного. У меня словно пелена спала с глаз, в голове прояснилось, будто сквозь плотные свинцовые тучи пробилось солнце и засияло специально для меня. Дело в том, что у меня была приличная коллекция часов и картин, частью подаренных, но большинство из них я покупал сам. Я любил каждую из них, помня слова Лики Янко о том, что каждая картина — как цветок, и чтобы она излучала энергию, ее нужно поливать взглядом. Картины стали частью моего дома, частью меня самого. У меня не было бесценных полотен Димитрова-Майстора или Златю Бояджиева, но многие мои сверстники-художники уже при жизни считались классиками. Сразу же, не задумываясь, я набрал телефонный номер, указанный в «Курьере». Мне ответил приветливый мужской голос. Так я познакомился с Бориславом — человеком с невинным лицом младенца и пальцами иллюзиониста…
Целый месяц после ухода из Министерства внутренних дел Боян занимался лишь одним: он привыкал. Приучал себя ждать и быть свободным, а это опустошающие и взаимоисключающие состояния, которые в совокупности обеспечивали ему постоянную головную боль. Он чувствовал страшное напряжение, словно, заняв стартовую позицию на соревнованиях по бегу, ждал заветного выстрела, но никто не торопился стрелять. Каждый день тянулся до бесконечности, став невыносимо тягостным, часы словно замерли, слякотной мрачной зиме не было конца-краю.
По привычке он вставал утром в шесть часов, принимал душ, брился и плотно завтракал — голодать ему предстояло до самого вечера. К девяти Боян добирался до отеля «Нью-Отани», парковал свой жалкий «москвичок» подальше от входа, где стояли блестящие лимузины, и покупал газеты в ближайшем киоске. В полдесятого входил в фойе, окидывал себя взглядом в бдительном зеркале и, съежившись от смущения, садился за стойку бара.