И наступило самое мучительное и страшное испытание из всех, выпавших на его долю. Каждый ливанец отсчитывал свои упакованные в оранжевую бумагу ящики, подходил к нему, обдавая запахом экзотических пряностей, подносил к его носу калькулятор и со скоростью в ужасе убегающей мыши выщелкивал ему какие-то цифры, доставал пачки стодолларовых купюр и аккуратно складывал их у ног Бояна прямо на бетонный пол. Бояну не во что было их складывать, и один из арабов, безобидно сплюнув, подарил ему брезентовую торбу, в которой держал инструменты для пикапа — бесформенную, продранную, похожую на солдатский вещмешок. Более шести часов Боян считал деньги, ни разу подсчет не сошелся с первой попытки, выходило то больше, то меньше положенного, он начинал с начала, парни терпеливо ждали, переглядываясь при виде его неопытности и неловкости. В это же время в гараж въезжали и выезжали машины, все сидевшие в них казались ему подозрительными, мысль о том, что он здесь один и полностью беззащитен, что ему придется пересечь это подземелье, доводила его до дрожи, пальцы коченели от холода. У Бояна потек нос, моментально промок носовой платок. К обеду он был уже совершенно болен.
Купюры были совсем не такие, какие ему вручил Тони Хури. Засаленные мятые бумажки, впитавшие надежду и алчность, они издавали стойкий запах мошенничества и вынужденной бережливости. Опыта у Бояна не было никакого, мелькнула мысль, что часть (а может, даже все?) могли оказаться фальшивыми, ужас мутил разум и кидал его в жар, словно он залпом выпил грамм двести водки. Он тысячу раз проклял себя за то, что принял предложение Генерала, с тоской и умилением вспоминал уют своей фотолаборатории, надежную зарплату и наманикюренные ногти кассирши из министерства. «За что мне все это? — в очередной раз задал он себе этот проклятый вопрос. — Я ведь не такой, я только делаю вид, что такой…» Температура поднялась, он весь горел. Обрушившаяся на него ответственность его придавила и расплющила, усиливая чувство вины перед Марией. «Господи, я сошел с ума, что же я натворил?!» — терзался Боян. Недоверчивые, безразличные и строптивые, купюры липли к пальцам, его судорожные вздохи арабы принимали за раздражение. Наконец, эта мука окончилась, и он сунул последнюю пачку в лоснящийся вещмешок.
— Вы медленно считать, — без тени упрека заметил ливанец, который сунул стодолларовую бумажку шоферюге, сейчас он остался последним. Вероятно, на улице смеркалось, потому что в подземном паркинге стало совсем одиноко и темно. Боян качнул брезентовой торбой и спросил скорее себя:
— А если они фальшивые?
Ливанец как-то странно взглянул на него, в его хитрых глазах мелькнула грусть.
— Тони Хури — мой босс и друг. Фаттих, — он ткнул себя в грудь, — ловкий, как черт, но не обманет. Ваши болгары с Магуры… они обманут.
— Ох, боюсь я… — терзаясь, вздохнул Боян.
— Все прошло отлично.
— Я так боюсь, у меня двое детей… — он ухватился за ливанца, как утопающий за соломинку, не в силах с ним расстаться.
— Фаттих понимает, — ответил ему тот и хлопнул дверцей, садясь за руль своего пикапа.
Боян обеими руками прижал торбу к груди. У него болели все кости. Деревянной походкой он зашагал в темноте к лифту. Подземный коридор показался ему совершенно незнакомым и бесконечным, Бояна охватил страх, он побежал — эхо его шагов билось о стены — и успокоился только при виде мигающей и сипящей люминесцентной лампы. Прислушался к тишине и нажал кнопку вызова лифта. Бояну показалось, что лифт ползет целую вечность, за весь день у него не было и крошки во рту, накатила тошнота… Наконец, прижимая торбу к груди, он шагнул в роскошь фойе, и этот совершенно другой мир заставил его почувствовать себя нищим. «Но ведь у меня в руках триста пятьдесят тысяч долларов», — подумал он, не веря себе, опустил руки и поправил галстук. У стойки ресепшн пожилые англичане заполняли бланки. Их бесцветные птичьи глазки брезгливо остановились на его вещмешке.
— Я загляну в сейф, — сказал Боян красивой девушке.
Мужчина в черной ливрее возник совершенно бесшумно, словно из небытия. Почтительно сопроводил его до самого сейфа, вставил свой ключ в дверцу, повернул его и незаметно вышел. Боян попытался запихнуть содержимое всей торбы в сейф, но не смог. Рвота подступала к горлу. Как он ни складывал пачки, четыре последние не влезали. Истощенный до полного бессилия, он распихал их по внутренним карманам пиджака. Когда, наконец, все устроилось, англичане уже исчезли, и он спокойно потянул за собой торбу к барной стойке, к Жану. Тот разулыбался, будто заново обрел давно потерявшегося родственника. Боян протянул ему приготовленную стодолларовую бумажку: