— Совсем ты отстал от моды с этой плиткой, пора делать ремонт, — с непревзойденным простодушием заявила она. — Мы сейчас обустраиваем квартиру в квартале «Лозенец», так там все итальянское, ванная комната с массажным душем и джакузи.
Пока мы пили в гостиной кофе, Валя в считанные минуты рассказала всю свою подноготную: что сама она турчанка, что мать бросила ее отца и вышла замуж за богача из Эдирне, что братья живут где-то в Анатолии, но где точно, она не знает и что до «нежной революции» она была официанткой и «зашибала нехилые бабки». «Я все помнила, всех клиентов и все заказы, обсчитывала с улыбкой, но могла и шарахнуть подносом по голове, если кто-то распускал руки, — она рассмеялась горловым призывным смехом, — эти лопухи заказывали дорогие вина, а я в бутылки с вычурными этикетками наливала всякую дрянь — ничего, хавали за милую душу, да еще в благодарность угощали меня дорогущим коньяком „Плиска“, а бармен наливал мне „кока-колу“ без газа… Да я со смены меньше, чем пятьдесят левов, в кармане не приносила, и это еще на старые деньги. А мой законный, — она пренебрежительно кивнула в сторону Борислава, — их только тратил».
— Ты нам выложи Мырквичку, Мастера или Златю, — она теребила кольца с драгоценными камнями у себя на руке и тыкала мизинцем в картины на стенах, — кто такой этот Георгий Баев, этот Тома Трифонов? Тедди за них не даст и ста долларов. Почему у тебя нету Златю, Марти?
— Валя, угомонись, — окорачивал ее Борислав, показывая, что отдает себе отчет в ее убогости, но вынужден это все терпеть. Он рассматривал часы с опытностью часовых дел мастера — у него был своеобразный тик, задумавшись, антиквар начинал теребить мочку уха. От него струилась врожденная интеллигентность и особая, ленивая деликатность, в то время как она — рыжеволосая ядреная красотка — напоминала ребенка, молчавшего весь день и, найдя себе слушателей, торопливо освобождавшегося от накопившихся за день слов.
— Антиквариатом мы занимаемся уже десять лет, — объясняла она. — Сначала у нас был лоток у ресторана «Кристалл». Ну и намерзлись мы там с моим супружником… Но тогда полно было лохов — одни продавали стоящие вещи за копейки, а другие давали солидные деньги за всякую чепуху. Социалистические медали мы скупали по два-три лева за штуку, а иностранцы давали за них по десять долларов, золотой орден Георгия Димитрова тянул на двести пятьдесят «зеленых». У тебя такой орден есть? Нет??? Почему? Не наградили тебя, бедолагу, не заслужил, значит… Один твой коллега продал нам целых три ордена, а старше тебя всего-ничего, лет на двадцать… Да, намерзлись мы тогда у «Кристалла»…
— Валя, уймись, — окорачивал ее Борислав, задумчиво теребя мочку уха.
День красиво угасал, закат повис над Витошей, Вероника вышла в коридор и позвала меня:
— Я больше не могу, — простонала она, — избавь меня хоть от этого унижения.
Она торопливо сунула ноги в сандалии и хлопнула входной дверью. А я вернулся в гостиную — Борислав ловко открывал крышки серебряных часов, рассматривая в лупу их механизмы, как средневековый алхимик. Он казался человеком знающим и умным, я не мог понять, что связывает эту странную пару, кроме случайности. И почувствовал неловкость и скуку, понимая, что просто теряю с ними время — но, с другой стороны, мне некуда было торопиться.
— А не выпить ли нам по рюмочке? — щедро предложил я, предчувствуя, что вскоре раздражение возьмет верх над моей любезностью и воспитанием, и я просто вытолкаю их взашей.
— Алкоголь? Ты в своем уме? Знаешь, как Борислав пил? И сколько раз ночами я разыскивала его по кабакам (хорошо, что тогда в Софии их было не так уж много) — от «Дунайской встречи» до ресторана Чепишева. Когда мы только поженились, он был в меня влюблен без памяти и не брал в рот ни капли. Придет, бывало, в мой ресторан, сядет в уголке, я ему — тарелку мяса, жареного на решетке — «мешана скара», стаканчик «кока колы», и он сидит себе, слушает оркестр, пока я потрошу этих лопухов. Это у него наследственное, от матери…
— По рюмочке? Да ты в своем уме?
— Простите, я не хотел вас расстроить, — забормотал я.
— И вы простите, но я этого никогда не забуду, — она ткнула меня в сердце мизинцем, — хоть бы Цанко Лавренова нам предложил или Баракова. За твои картины Тедди не даст нам и ста долларов.
Ее муж бережно сложил лупу, закурил десятую сигарету, задумался и снова потеребил мочку уха. Потом небрежно вытащил из кармана ковбойки пачку стодолларовых бумажек, сложенных пополам и прихваченных металлическим зажимом. И дунул на них, словно готовясь показать фокус.