— Да что мне на него смотреть, если вашему отцу было восемьдесят шесть лет, — грубо прервала она меня. — Я вам и так выдам свидетельство о смерти… Под ваше честное слово.
— Но папа и в самом деле умер, — сказал я.
— А если вы его отравили, господин хороший? — сварливо поинтересовалась она. — Вы видели, какая там очередь за дверью? Они меня растерзают, эти пенсионеры… так что — под ваше честное слово.
Она вздохнула и подписала мне документ с чувством, что делает великое одолжение. Я трусливо, с подчеркнутой любезностью улыбнулся, сознавая, что заставляю ее терять время. Наверное, я выглядел странно, потому что в коридоре поликлиники какая-то молодая мамаша ткнула в меня пальцем и что-то зашептала на ухо своему ребенку. Я слепо двинулся через дорогу на красный свет, заверещали тормоза, рядом резко остановилась какая-то машина, Борислав оттащил меня на тротуар, а потом перевел через улицу.
— Что нам там делать, в этом райсовете, местные бюрократы только нервы нам истреплют, — сказал он, — воспользуемся услугами похоронного бюро.
— Это дорого, — прервал его я.
— Осилим, — ответил он.
Борислав остановил такси и затолкал меня внутрь; рядом с Национальным дворцом культуры мы нашли обменник с самым высоким курсом доллара. Он на несколько минут растворился в нем (на мгновение я подумал, что Борислав никогда не вернется). Шофер такси слушал ставшую столь популярной попсу с фольклорными мотивами. Потом мы направились на Малашевское кладбище. Борислав потянул меня за собой в офис похоронного бюро «Лира 7». Мы вошли в пустое помещение со свежевыкрашенными стенами и простым кухонным столом в центре, на котором были выложены продолговатые фаллосовидные погребальные атрибуты. У меня возникло чувство, что мы находимся в секс-шопе ужасов. Девушка за столом встретила нас траурной улыбкой. В вырезе ее бархатного платья виднелся бюстгальтер, она пила кофе. Все вокруг было черным, даже пластиковый стаканчик, из которого она пила кофе. Борислав рассеянно перелистал каталог и выбрал один из самых дорогих гробов с полировкой, как у скрипки. Он щедро заказывал — кружевное покрывало, венок, цветы (я испугался, что моих денег не хватит, и счет действительно превысил четыреста долларов). Борислав потеребил мочку уха и оплатил весь счет.
Дождь на улице пошел сильнее, спасительная боль обручем стянула мне голову. Мы сели в такси — в сгущающихся сумерках София казалась неприветливой и запущенной.
— Осталось триста левов, — соврал Борислав, сунул руку в задний карман, достал шесть бумажек и протянул их мне. — Держи, они твои.
— Не нужно, — ответил я, — тебе со мной действительно не везет.
— Глупости, — поморщился он и затеребил мочку уха.
Я давно знал, что подаяние — это скрытая форма цинизма, что, бросая монетку в шапку нищего, мы пытаемся откупиться от его несчастий и упрочить собственное благополучие, что проявленная щедрость — фальшивка, и в сущности, мы подаем милостыню самим себе. Но что-то в сдержанном молчании Борислава заставило меня взять эти деньги — он не пытался меня унизить, покрасоваться на фоне моей беды, он даже не делал мне подарок, а просто хотел разделить мою скорбь тем способом, который был ему доступен. Он сделал все за меня, дав мне возможность сосредоточиться на деталях, на тех самых незначительных подробностях, которые были мне важны, именно потому, что не интересовали меня.
— Хочешь, свожу тебя поиграть в бинго?
— Нет, — ответил я.
— Это страшно увлекательно… ты будешь просто смотреть.
— Нет, — изнуренно повторил я.
Рядом с моим домом какой-то мужчина рылся в мусорном баке — пожилой, старомодно одетый, явно не нищий, он перебирал мусор. Мне показалось, что я его узнал, он очень походил на отца. И мне стало дурно. Как-то поздним вечером, много лет тому назад, там, где дома квартала «Восток» входили в парковую зону, я увидел лань: изуродованная соприкосновением с людьми, исхудавшая, в коросте, она что-то ела из мусорного бака. К ней подошел олень, уныло опустивший голову, лишенный гордости и красоты, но он не сумел засунуть голову в соседний бак, ему мешали рога. Меня потрясла эта сцена, я описал ее в своем романе — она просто и метафорично иллюстрировала лицемерие «развитого» социализма, пошлость нашей тогдашней жизни. Но если бы сейчас в парке Свободы или Борисовом саду появились олени, одичавшие от голода цыгане мгновенно бы их сожрали с копытами. Теперь в мусорных баках рылись люди. По утрам это были смуглолицые бродяги, а вечерами, под прикрытием темноты, тайно, умирая от унижения, «на охоту» выходили интеллигентные безработные, нередко с высшим образованием, и пенсионеры. Человек заметил нас и вздрогнул, словно мы бросили в него камень, он удивительно походил на моего отца, но он был жив.