---
Камера встретила низким потолком, каменным полом и голыми стенами – ни окон, ни мебели, только решётчатая дверь, за которой остался коридор. Воздух здесь был спёртым, густым от дыхания десятков людей, и этот запах – пота, сырости, чего-то затхлого – казалось, въелся в камни навечно.
Меня втолкнули внутрь без церемоний – я споткнулась о чью-то ногу, упала на колени, тут же поднялась. В полумраке зашевелились фигуры: кто-то отодвинулся, кто-то просто отвернулся, и только чужая худая рука задела мой локоть. Женщина, сидящая у стены, подтянула ноги и негромко сказала:
– Сядь. Не мельтеши.
Я опустилась рядом, чувствуя, как камень холодит даже через одежду, и огляделась. В полумраке проступали лица – осунувшиеся, серые, с глубокими тенями под глазами. Кто-то лежал, свернувшись в клубок на голом полу, кто-то сидел, привалившись спиной к стене, и смотрел в пустоту. Пахло потом, сыростью и страхом, въевшимся в эти стены, наверное, навсегда. Где-то слева тихо переговаривались двое мужчин, справа женщина баюкала пустой рукав собственной кофты, раскачиваясь вперёд-назад, а в дальнем углу кто-то всхлипывал – тонко, безнадёжно, уже без сил плакать в голос.
Я прислушалась к звукам за решёткой. Шаги – далеко, где-то наверху, – и низкий гул, как от работающего механизма. Ближе: скрежет металла, обрывок чужого разговора на незнакомом языке, и снова тишина. Башня жила, дышала, ждала.
Женщина рядом повернула голову – худая, с потухшими глазами и сединой в спутанных волосах, она выглядела так, будто прожила здесь вечность, хотя лет ей было, наверное, не так уж много.
– Первый раз? – спросила она без интонаций.
– Да.
Она кивнула каким-то своим мыслям.
– Слушай внимательно, повторять не буду. Правила простые: не привлекай внимания, не задавай вопросов, не выходи из комнаты после колокола. Никогда.
– Почему?
Женщина посмотрела на меня долгим, пустым взглядом, и в этом взгляде было больше ответа, чем в её словах.
– Потому что после колокола Башня принадлежит им. А они не любят, когда их беспокоят.
Я хотела спросить ещё что-то, но не успела: за дверью послышались шаги – тяжёлые, размеренные, – и двое демонов-надзирателей возникли у решётки. Их шаги глухо отдавались от камня, и с каждым шагом воздух в камере сгущался, как перед грозой. Один из них распахнул дверь, и люди вокруг меня начали вжиматься в стены, прятаться за чужими спинами, но демоны не смотрели на всех – они прошли в центр и выбрали, почти наугад, двоих. Мужчину средних лет и совсем юную девушку. Та закричала сразу – пронзительно, безнадёжно, и крик этот полоснул по нервам.
Мужчина попытался вырваться, но ему врезали по лицу, схватили за шиворот и поволокли прочь.
– За что? – выкрикнул кто-то из темноты. – Почему они?
Никто не ответил. Крики удалялись по коридору, пока не стихли совсем. Дверь захлопнулась.
В камере стало тихо – не мёртво, а придавленно. Кто-то в углу глухо закашлял в кулак, девушка рядом со мной беззвучно плакала, уткнувшись в колени, а мужчина у стены пробормотал что-то – не то молитву, не то проклятие – и умолк. Я смотрела на пустое место, где только что сидела та девушка, и чувствовала, как холод поднимается от пола – медленно, неумолимо, к самому сердцу.
А потом ударил колокол.
Низкий, протяжный гул прошёл сквозь стены, сквозь тела, сквозь кости – не просто звук, а физическое присутствие, от которого завибрировало в груди. Все в камере разом замерли, даже дыхание стало тише, и шепотки стихли в один миг. Люди застыли, как мыши.
Я сидела, прижавшись спиной к стене, и слушала. За дверью не было ничего – только гул Башни, низкий, живой, как дыхание спящего чудовища. А потом начались шаги: не человеческие, тяжёлые, неравномерные – одни будто металл по камню, другие мягкие, влажные. Где-то далеко раздался сдавленный смешок, за ним – шелест огромных тел, и короткий, оборванный стон рассёк тишину, чтобы снова уступить место гулу.
Я обхватила колени руками. Страх был густым, но под ним – где-то глубоко, на самом дне – зрело что-то ещё: то, что заставило меня тогда, в переулке, огрызнуться демонице, и то, что сейчас, под гул колокола и шорохи за дверью, не давало зажмуриться.