Любопытство. Опасное, неуместное, необъяснимое. Я хотела знать, что там, хотела увидеть, хотела понять.
Но женский голос всё ещё звучал в ушах: «Не выходи из комнаты после колокола. Никогда».
Я осталась на месте. Снаружи что-то прошелестело мимо двери – длинное тело, много лап, влажное дыхание – затихло, и снова шаги.
Ночь в Башне только начиналась, и я не знала, встречу ли утро.
Глава 3. День после
Приглушённый жёлтоватый свет сочился сквозь решётку из коридора, где горели настенные светильники. Я открыла глаза и просто смотрела перед собой, привыкая к ощущениям, что всё ещё здесь, всё ещё жива.
Тело затекло от неудобной позы. Висок почти не болел, только если повернуть голову слишком резко. Раненый бок ныл: та самая ссадина, которую я получила ещё в руинах, никак не хотела заживать. Зажмурившись, я прижала к нему ладонь… Больно, но терпимо. Вдруг, разминая плечи, поймала на себе взгляд.
Женщина сидела на прежнем месте, но теперь смотрела иначе: не отстранённо, а с интересом, с некой тенью уважения.
– С новым днём, – произнесла она хрипловато, без насмешки, без тепла. – А ты крепкая.
– А я должна была кричать и биться головой об стену? – отозвалась я, разминая затёкшую шею.
Она хмыкнула, повернулась ко мне всем телом и вдруг сказала:
– Рена.
Я нахмурилась:
– Что?
– Рена, – повторила она. – Это имя такое. Раз уж сидим рядом, можно и познакомиться. А тебя как звать?
Я открыла рот, хотела что-то сказать, но в голове было пусто.
– Я… я не знаю. Не помню.
Рена посмотрела на меня внимательно, но без жалости.
– Совсем?
– Совсем. Ни имени, ни того, что было до того, как я очнулась в руинах.
Она помолчала пару секунд, потом кивнула:
– Ну, значит, придумаем. Пока будешь просто новенькой.
После короткой паузы Рена добавила:
– Немногие держатся так же спокойно, как ты.
– А что, многие всё-таки бьются головой об стену? – спросила я с той же издёвкой.
Рена посмотрела на меня недолго, потом горько усмехнулась, одними уголками губ.
– Многие. Особенно когда понимают, куда попали. А ты вроде как ещё не до конца поняла. Или наоборот поняла слишком хорошо.
Я не ответила. Вместо этого прислонилась затылком к холодной стене. Из коридора доносились приглушённые звуки, то ли всхлипы, то ли чьи-то молитвы.
По коридору раздались шаги. Двое надзирателей остановились у решётки. Один распахнул дверь, второй поставил на пол у входа большой деревянный поднос с нарезанным хлебом и несколько бутылок с водой. Без единого слова дверь захлопнулась, и шаги удалились дальше.
Люди оживились: кто-то поднялся, кто-то молча потянулся к подносу. Никто не дрался, не вырывал еду из рук – каждый брал свою долю и отходил обратно. Я осталась на месте.
– Не голодна? – спросила Рена, беря кусок хлеба.
– Не доверяю этому месту.
– Разумно, – она откусила, прожевала. – Но если не будешь есть, долго не протянешь. А еда здесь чистая. Им незачем нас травить – у них другие способы.
Я не ответила и снова прикрыла глаза.
Сбоку послышался шорох, и молодой мужчина, сидевший у противоположной стены, перебрался поближе. Я заметила его ещё вчера: невысокий, худощавый, с коротким ёжиком тёмных волос и внимательными, чересчур спокойными глазами. Он не суетился у подноса, не лез в разговоры, но и не выглядел затравленным.
– Рена дело говорит, – произнёс он, усаживаясь на корточки. – Я Кейд.
Я молча посмотрела на него.
– Ты совсем ничего не помнишь? – спросил он без насмешки. – Я слышал, как ты Рене сказала. Ничего, я пока просто «эй» говорить буду. Ничего?
Я кивнула.
– Ты новенькая, а первая ночь это некая проверка. Кто-то ломается сразу, кто-то позже. Ты, похоже, не сломалась.
– С чего вы оба это взяли?
– Не кричала во сне, – пожал он плечами. – Не билась в истерике, когда тех двоих забрали. И сейчас не трясёшься. Это заметно.
Он говорил спокойно, почти буднично, но в его глазах виднелось то, чего не было у Рены…