Коррин.
Лютик.
Барбекю.
Огонь.
Я пыталась собрать их вместе, как свет в темной головоломке — только детали отказывались складываться, и в них не было ничего сияющего.
Я все еще была в розовой юбке, к которой Килл прижимался бедрами, чтобы взять меня, миленький серый свитерок, который не согревал меня ночью. Одеяло в кровати пахло духами и меня тошнило от мысли, что другие женщины проводили здесь ночи —ожидая решения их судьбы.
Грассхоппер поставил пирог и стакан на расшатанный прикроватный столик.
— Ты в порядке?
Потирая плечи, я фыркнула, не поднимая глаз.
— А ты как думаешь?
Он проворчал.
— Если ты причинила ему хоть малейшую боль, то я могу сказать, что ты легко отделалась.
Я стиснула зубы и не сказала ни слова.
Повисло неловкое молчание; я не стала его разрушать.
Грассхоппер запрыгал на пятках своих ботинок.
— Я принес твой завтрак.
— Не хочу.
— Ты должна поесть.
— Нет, я не буду.
Он повернул мой подбородок так, чтобы я смотрела на него. Его голубые глаза были напряжены, крошечные морщинки проступили вокруг.
— Прекрати это. Будь умницей и сможешь вернуться с нами в логово. У тебя есть еще одна ночь до передачи.
Я сжала челюсти в его хватке.
— Я не хочу есть. Я не хочу зависать с ублюдками торгующими людьми, и уж точно я не хочу говорить с тобой.
Сжав плечи и свернувшись в комок, я закрыла глаза.
— Оставь меня одну.
Грассхоппер стоял надо мной. Было слышно только, как скрипят сжатые зубы и шум. Ноздри свистели, пока он обдумывал неведомо что.
— Помнишь те три вопроса, которые я собирался задать тебе? Которые вернут тебя к Киллу?
Колющая боль растеклась по всему телу, реагируя на его имя. Я не ответила.
Он психанул.
— Слушай, ответь на вопросы, и я решу, есть ли причина для такого поведения Килла... если нет, я поговорю с ним.
Я напряглась, открыв глаза и сердито посмотрев на него.
— Ты больной, ты в курсе?
Он насупился.
— Почему я больной, если пытаюсь быть с тобой милым? Я мог бы не делать этого, ты знаешь. Я могу оставить тебя одну до продажи. Позволить тебе потерять чертов рассудок здесь, — он скрестил руки на груди, сосредоточив свои голубые глаза на мне. —Если только ты уже не чокнулась, конечно. Тогда это уже неважно.
Я села, разжигая пламя в своем животе.
— Спрашивай. Потом оставь меня в гребаном покое.
Что ты делаешь?
Все внутри меня кричало о том, чтобы я сжала губы и не играла в его маленькую игру, но оставалась крошечная часть меня, все еще надеющаяся на спасение.
Грассхоппер сглотнул, обдумывая, как сформулировать вопрос.
— Когда он взял тебя, он трахал тебя в позе догги-стайл?
Мой рот распахнулся.
— Это самый отвратительный вопрос, который когда-либо...
— Просто ответь мне. Это было так?
Я прищурила глаза. Я отказывалась отвечать на такой агрессивный, личный вопрос. Но это было уже неважно, мое молчание и было ответом.
Он взял меня на четвереньках только один раз. Другие разы было по-другому...
Грассхоппер вздохнул, подняв руку к своему лицу.
— Именно так. Так же, как всегда он поступает с Клубными шлюхами или другими женщинами, которые любым путем проскальзывают в его постель.
Мое сердце позеленело от зависти, ревности к мужчине, которого я ненавидела. К тому, который пинал меня... отобрал у меня все... который сжег мой...
Это был он.
Я отмахнула эту мысль, но нить истины пробивалась сквозь мою защиту, и захватила громкоговоритель, чтобы я не могла игнорировать его.
Это было не из-за него. Ты знаешь.
Я сжала кулаки. Нет, это не он поджег мой дом.
Мужчина с зелеными глазами. Пожилой мужчина в черной кожаной куртке с жестокой улыбкой.
Зеленые глаза.
Зеленые глаза.
Зеленые глаза.
— Следующий вопрос, — продолжал Грассхоппер. — Он позволял твоим рукам к нему прикоснуться?
Я не могла остановить слезы, бегущие ручьем, выдающие мой позор и ответ.
Грассхоппер кивнул.
— Я так понимаю это значит — да.
Его понижающийся голос, словно извинялся, когда он пробормотал:
— Последний вопрос.
Я уже знала какой.
— Он завязывал тебе глаза, чтобы ты не смотрела него?