— Честно? — Мне бы хотелось сказать, что легко. Хотелось отмахнуться от всего и заверить, что все, что было — прошло. Но я хотел быть честным до конца. Слишком устал от постоянной лжи. Себе и всему окружающему миру. Я буду говорить только правду. Назад дороги больше нет.
И я продолжил свой монолог, взяв ее за руку. Выливал все, что знал только личный дневник. Слишком устал жить в маске. Надевать улыбку и претворяться, что все хорошо. Теперь рядом был человек, который поможет, поддержит и поймет мою боль.
Оказавшись дома, я надеялся, что ад остался позади. Хотелось верить, что все закончилось, и я смогу это пережить. «Ты же мужчина. Будь сильным». Фраза, которую я вдалбливал себе каждую минуту жизни. Первая неделя была самой тяжелой. Я думал лишь о том, как скрыть свое состояние от мамы и найти с ней прежнее взаимопонимание. Она была обижена и зла на меня. Я пытался улыбаться и делать вид, что ничего особенного не случилось. Сложнее всего поддерживать теорию лжи, в которую сам хотел верить. Кроме того — работа. Первый день после побега я позволил себе побыть дома, прийти в себя и отогреться. Долгий бег на морозе не прошел бесследно. У меня была высокая температура, а позже случилось воспаление лёгких. Раны заживали неохотно. Я постоянно носил теплые гольфы под шею, чтобы мама не заметила никаких следов. Но однажды все же рассмотрела на шее синяки от засосов. Их было не так мало, как я думал. После этого она обиделась ещё больше, посчитав, что я сбежал с какой-то девушкой и жил все время в свое удовольствие. Чуть позже, наблюдая за моим состоянием, к ней начала возвращаться проницательность. Но я продолжал играть свою роль, как бы сложно мне это не давалось.
В следующие дни меня ожидала работа. Не передать, сколько упрёков и штрафов я получил за недельное отсутствие. На меня даже другие сотрудники поглядывали, как на последнего кретина. Начали ходить слухи, что я настоящий психопат. Не знаю, с чего они так решили. Возможно, из-за пустоты в глазах, нервного тика и периодического отсутствия в реальном мире. Я мог не слышать, как ко мне обращаются. Не видеть людей, стоящих прямо перед глазами. У меня дрожали руки, осанка была сгорбленной, я не мог нормально отвечать на обычные вопросы.
Первый месяц прошел, как в тумане. Я болел не только физически, но и душевно. Постоянно лихорадило, и снились кошмары. В творчестве произошел значительный прорыв. Я все свои чувства вложил во второй альбом. Его песни были насквозь пропитаны болью и внутренним криком. Станиславский крутил пальцем у виска и говорил, что ни за что не возьмётся продвигать это в мир. Мол, это гениально, но слишком давит на психику. Да и разве может петь об этом молодой парень вроде меня? Но вскоре он решил рискнуть, и песни были записаны. Как в подарок за боль я получил оглушительный успех. Несколько музыкальных премий, первые места в топ-чартах, рост популярности, как на дрожжах. А еще тысячи сообщений, новые фан группы, выгодные предложения по работе и хорошие деньги. Возможно, благодаря этому я окончательно не сорвался.
Очень долгое время меня изводила сильнейшая душевная боль. Она не зависела от склада мыслей, событий и чувств. Как будто сердце давно превратилось в кровоточащее месиво и его ничем уже не излечишь. Как же я ненавидел себя за это! Мне казалось слабостью ощущать подобное, совсем не по-мужски, поэтому я боролся. Боролся с надрывом, используя для этого все доступные методы. В ход пошли психологи и антидепрессанты. И это начало давать результаты.
Я перестал мечтать о смерти и смотреть в открытое окно с мыслью выброситься наружу. Но за болью последовала пустота. Я забыл, что значит ощущать что-либо. Страх, сожаление, радость, грусть, разочарование — ничего. Абсолютно никаких эмоций. Мне было плевать на прошлое и будущее, плевать, проснусь я утром или нет, плевать на популярность и деньги. Будто душа моя умерла, оставив лишь живую оболочку. Она еще ходила по миру с пустыми глазами, делая то, что требовали обстоятельства, но взамен не получала ничего. Банальное чувство долга и забота о собственной семье — вот, что двигало мною тогда. Ну и творчество, в котором я находил отдушину.
— Боже, как же больно, — тихо прокомментировала Карина свои чувства. — Ты говоришь это так спокойно, Адам. Спокойно и холодно. И это страшнее всего.
— Я давно перестал себя жалеть. Что было, то было, я ничего не могу изменить. Но знаешь, сейчас я могу сказать точно — меня не сломали. Я ни разу не показал страха. Это моя маленькая победа.
— Потому ты продолжал ездить на метро до недавнего времени? И ходить по улицам так, словно тебе ничего не грозит? — Карина стрельнула на меня неодобрительным взглядом.